— Где-то я тебя встречал, паршивца, — сказал первый секретарь. — Ну да сейчас не до воспоминаний. Откупоривай-ка поживей эту клетку.
— Василий Панкратьевич, права не имею, — сознался Леня-Юра. — Посмотрите, пожалуйста, сами документы.
Он умышленно всучил Чугунову накладные, надеясь, что тот разорвет их при свидетелях и Леня-Юра окажется в стороне. Но первый секретарь знал по партийной работе цену каждой бумажке и так дешево не купился, а спрятал накладные в карман.
— Меня же за предательство уволят, — захныкал Леня-Юра.
— Не дрейфь, тебя все равно уволят, — сказал первый секретарь, — за то, что ты запер любимого гражданина Конго в клетку. А если бы Вероника путешествовала со своим женихом, родственники Кабаева тебя бы просто прирезали, как барана. Ха-ха-ха!
— Ему приказали, — заплакала и Антонина Поликарповна.
— Кто? — спросил Чугунов.
— Документы, — не выдал Чищенного Леня-Юра.
— Это оскорбление всего африканского континента! — сказал консул. — Карл Дулемба не отвечает по законам социалистической экономики.
— Откупоривай, — приговорил Чугунов Леню-Юру.
Но Леня-Юра, трусливо озираясь и неожиданно для самого себя, попробовал сказать «нет». У него получилось.
— Зови директора! Замдиректора!
— Они в отпуске.
— Парень прав, — заступился куросмысловский снабженец из клетки. — Чего вы на него насели?
Василий Панкратьевич уже собрался применить силу телохранителей, только не оставлять дочь в клетке, но тут по-коммунистически сообразил, что твердой политикой отцовских чувств прямо на глазах подрывает у трудящихся веру в незыблемость государственного планирования и распределения. Леня-Юра неожиданно спас его престиж, увидев, что сектанты заскучали от перепалки и опять протянули руки к старцу Митрофанычу с воплями и песнопениями. Сам-то Чугунов не сообразил, а Леня-Юра нашелся.
— Вот если бы из них кто согласился посидеть в клетке, — предложил он, рассматривая поклонников электричества как товар в натуральном обмене. — В документах имен нет — только количество в штуках.
Консул засмеялся:
— В зоопарке добровольно живут крысы и голуби.
Но тертый калач Василий Панкратьевич не смутился предложенным, тут же отобрал трех сектантов и разменял на Победу, Дулембу и Петра Прасковьевича. Остальные его не трогали.
Выбравшись на свободу, Дулемба, верный слову, рассказал о случившемся матери Сени и отцу Простофила, да и вообще всем, кого заметил на улице. Вечером он улетел на родину, где был встречен родственниками как народный герой — песнями и танцами. А Победу из зоопарка перевели в клетку ее комнаты, крепко выругав и пригрозив ремнем совершеннолетней девушке, и запретили до спуска Кабаева с гор выходить даже на лестничную клетку без провожатого. Леню-Юру после работы поймали ребята из шпаны и сказали: «Будем тебя бить за каждый день отсидки Простофила», — и тут же побили за два прошедших. Леня-Юра не вышел на работу на следующий день, оставив участников под маминым присмотром, а Петр Прасковьевич потрепался с Чугуновым за рюмкой о делах партийных в перспективе, прошелся по закрытым распределителям и, обмотанный рулонами туалетной бумаги, вернулся в Куросмыслов поездом, наметив в дороге новый указ по району: «Если гражданин, захваченный милицией, ОБХСС или зоопарком, вырвется из-под стражи, добежит до райкома и в «Красном уголке» дотронется до знамени, — считать такого кандидатом в члены партии без кандидатского стажа»…
Червивин не был декабристом, но был страшно далек от народа, будучи сыном эпохи. Большую часть светового дня Червивин от народа просто прятался в недрах котельной и сидел, как мышка, чем-нибудь похрустывая. Иногда его находила Лариса и пугала до смерти.
— Ко мне сейчас гость придет. Лежи тут тихо, как будто тебя и нет вовсе, — говорила она — А то мой гость звереет на посторонних баб: и тебе, и мне достанется.