– Как, разве ты не на казённый счёт учишься? – перебиваю я.
– Нет… Видишь ли, чтобы освободили от платы, нужно подавать прошение, разъяснять своё материальное положение, свою нужду, это слишком тяжело и больно, наконец, до тех пор кое-как справлялись, тут же нашла такая тёмная полоса: отец опять потерял работу и окончательно пал духом. Знаю, что где-то незадолго до того он случайно встретил Дмитрия Николаевича, спрашивал, не может ли тот ещё раз попытаться достать ему занятий. Работу он через некоторое время получил, правда и эту ненадолго, на моё же имя в середине января пришёл денежный пакет; с тех пор ежегодно, в начале сентября и января получается по почте конверт, надписанный незнакомой рукой, в нём полугодовая плата за учение и ещё 10 рублей, вероятно на книги и тетради. Кто же, как не он? Я, конечно, не знаю, но думаю так. Сам всегда в тени, нельзя даже показать, что знаешь, нельзя поблагодарить… Вот и сегодня. Но тут, видимо, поторопился, послал через рассыльного. Видишь, теперь сама видишь, какой добрейшей души этот человек.
Да, действительно, я была тронута, умилена до глубины души. Как деликатно, как незаметно! Он верно рассчитывает, что его даже и не заподозрят. Какой же он хороший! Теперь я вполне, вполне понимаю то обожание, то преклонение перед ним, которое испытывает Вера. Бедная! Ведь это единственный светлый луч в её жизни, единственный человек, который знает, понимает её несчастного отца, по котором изболелось её бедное сердце.
– Ты говоришь, поехать?.. – в раздумье через некоторое время начинает Вера. – А отец? Как же я его оставлю? Кто за ним присмотрит? Ведь это большой, несчастный, больной ребёнок. Я по нём одном исстрадаюсь душой.
– Милая, ведь это же недолго, совсем недолго, каких-нибудь полтора-два месяца. А если ты хуже заболеешь, если неспособна будешь потом дальше трудиться? Верочка, у тебя впереди такая большая задача, ты пойдёшь на медицинские курсы, будешь доктором. Помнишь, ты мечтала приносить пользу, облегчение, отраду; видишь, ты нужна, очень нужна, здоровье всё для тебя, не только для тебя, и для других всех, и для него, для твоего бедного отца. Ты необходима ему! Так лучше же теперь, вовремя подумай о себе, пока болезнь не запущена, пока легко помочь. А отец твой ни в чём нуждаться не будет, мы о нём позаботимся, я буду навещать его, сообщать тебе всё о нём подробно. Милая, согласись! Посмотри на эту ужасную погоду, эту темень. А там солнце, розы цветут, синее море – подумай! Ты сразу воскреснешь, сразу оживёшь. Поедешь, да? Ну, если любишь меня, если любишь всех нас, кто так хочет тебе добра…
И Вера согласилась.
– Теперь всё слава богу, и вы не должны больше грустить, наша Верочка вернётся здоровая, сильная, весёлая, – крепко пожимая на прощанье руку Смирнова, говорю я.
Что-то вроде бледной, печальной улыбки на минуту осветило это поблёкшее, безжизненное лицо, глаза его с глубоким чувством смотрели на меня.
– Как, чем смогу я когда-либо отблагодарить вас за всё, что вы делаете для моей бедной девочки? – Опять слёзы туманили ему глаза.
Мне стало совсем хорошо на душе, как давно уже не было. Теперь моя Верочка спасена; может быть, её настоящая болезнь пришла даже кстати: благодаря ей все обратили внимание, приняли участие в Вере, и она раз навсегда совершенно поправит, подновит своё здоровье.
В гимназию я пришла в самом радужном настроении; ученицы тоже радуются, что всё благополучно улаживается, так как никто не был особенно убеждён, что Вера согласится. Нашлась и спутница, немолодая, небогатая девица, которая с радостью согласилась сопровождать больную в Крым.
Наконец-то принёс Дмитрий Николаевич наши сочинения. Хоть я всё время была занята исключительно мыслью о Вере, но всё же этот вопрос несколько смущал и тревожил меня. Как отнесётся Светлов? Что подумает? Что скажет?
– Считаю для себя приятным долгом сообщить вам, что на этот раз ваши домашние работы написаны весьма недурно, неудовлетворительных ни одной, есть же и совсем хорошие, по обыкновению, у г-жи Зерновой, г-жи Штоф, г-жи Снежиной и многих других… Я даже позволю себе не возвращать их, а сохранить у себя, как делаю обыкновенно с наиболее удачными сочинениями.
Класс чувствует себя крайне польщённым, ещё бы – Светлов на память сохранил! Но я – сама не своя. «Что же это? А моё?» – с ужасом думаю я, не слыша своего имени в перечне приличных сочинений.
– Что же касается сочинения г-жи Старобельской, – продолжает он, – это, до некоторой степени, литературное произведение, – с последними словами он обращается непосредственно ко мне. – Красиво, поэтично и идейно. Можно, конечно, кое о чём поспорить, кое с чем не совсем согласиться, но это исключительно дело личного взгляда, и сейчас я, к сожалению, лишён возможности вступить с автором в маленький диспут, – при этих словах по лицу его пробегает та милая улыбка, которая сразу преображает всё его лицо. – Мысль же, которую он желает провести, проходит вполне последовательно и логично. Вы, г-жа Старобельская, не пренебрегайте вашими способностями писать, они у вас безусловно есть, развивайте их понемножку. – Он уже совсем приветливо и ласково смотрит на меня.