– Клюква ягода, клюква! – раздаётся голосок нашей первой шалуньи, седьмушки Карцевой. Окружающая её свита малышей заливается звонким смехом.
Таня делает поползновение достать носовой платок, но, очевидно, рука её въезжает в клейкое «тюки-фрюки», облепившее его кругом; она выдёргивает её и, прикрыв свой пламенный лик злополучной сумочкой, бегом бежит в умывальную.
– Господа участвующие, на сцену! – несётся голос Елены Петровны, распоряжающейся действующими лицами.
Я поспешно лечу, хотя не мне начинать, наоборот, мой номер последний в первом отделении.
Публика почти вся на местах. Вот сидят генералы на синей подкладке – это всё наши, учебные. Но есть и на красной – те, кажется, опекуны, почётные попечители и т. п. Вот рядом с Сашей Снежиным Николай Александрович, приглашённый мной. В дверях стоят учителя. Вот и Дмитрий Николаевич! Господи, какой он сегодня красивый, в новом, элегантно сидящем на нём, тёмно-синем с золотыми пуговицами сюртуке! То и дело во всех углах залы мелькает босенькая головка Андрея Карловича, он, по обыкновению, всегда торопится и действительно всюду успевает.
«ГРАЧЁВА, ГРАЧЁВА, РАДИ БОГА, ИДИ! ТЕБЯ ТРЕБУЮТ ТУДА СИЮ МИНУТУ»
Первое отделение – декламация и пение, второе – сценка из Островского и шествие гномов. Занавес взвивается. Поют, конечно, «Боже, Царя храни». Затем в русских костюмах трое малышей изображают «Демьянову уху». У Демьяна и Фоки подвязаны окладистые, рыжеватые бороды, на головах парики в скобку; бабёнка в сарафане и повойнике; все они уморительны и читают бесподобно. Публика в восторге, просит повторить. Дмитрию Николаевичу тоже, видимо, нравится: я вижу, он смеётся, и лицо у него весёлое. Следующий номер – Люба, которая тепло и просто читает «Стрелочника» и заслуживает громкие рукоплескания. Потом поют. Затем опять два очаровательных малыша – «Стрекоза и Муравей»; особенно хороша стрекоза, тоненькая, грациозная, с вьющимися золотыми волосиками и прозрачными, блестящими крылышками. Их тоже заставляют повторить. Опять поют и, наконец, – о, ужас! – я…
Выхожу, кланяюсь. В первую минуту вся зала, все присутствующие сливаются у меня в глазах; я никого не различаю и боюсь даже увидеть отдельные, знакомые лица; сердце быстро-быстро бьётся, и, кажется, не хватает воздуху. Я глубоко вздыхаю, перевожу дух и начинаю:
Мечта
Вечер тихий баюкал природу,Утомлённую жизнью дневной,Лишь по тёмному, синему сводуПлыли звёзды блестящей толпой.Словно лёгкой фатой белоснежнойРазубравшись, притихли сады,И забылося дрёмою нежнойСеребристое лоно воды.В этот вечер весенний, душистый,Беспорочна, светла и чиста,Красотою сияя лучистой,Родилася малютка-Мечта.Родилась от Пучины безбрежнойИ от Месяца мягких лучей,С выраженьем любви безмятежной,С идеальной красою очей.И от самой её колыбелиПро людей ей отец говорил,О страданьях их звёздочки пели,Ветер жалобы ввысь доносил.Для того чтобы скорби, печалиИ страдания их утешать,Из манящей, таинственной далиБлаготворные сны навевать,Пробуждать задремавшие чувства,Научить постигать красоту,Идеалом возвысить искусства,Месяц ясный послал к нам Мечту.
* * *
Словно горе людское стыдитсяСолнца ярких весёлых лучей,Чтоб тоской иль слезами излиться,Ждёт безмолвия лунных ночей.Вот тогда, средь уснувшей природы,Дум никто и ничто не спугнёт,Человек рад забыть все невзгоды,И Мечта к нему тихо впорхнёт.И улыбкой своей, как зарницей,Душу, сердце и ум озарит,Тусклый взор заблестит под ресницей, —Путь светлей, снова счастье манит!В уголочек любимый поэтаИ в счастливый семейный очагЗанесёт луч надежды и света,Озарит и холодный чердак.К музыканту, походкой воздушной,Незаметно она проскользнёт:Под рукою усталой послушноВдохновенней смычок запоёт.Сквозь решётку тюрьмы, как зарница,Ярко вспыхнув, она промелькнётИ осветит унылые лица,Пламень веры в сердцах их зажжёт.От улыбки её светозарнойМного горьких забыто минут,И за призрак её лучезарныйЖизнь иные порой отдадут.
* * *
Грёзой чистой великий мыслительИскру правды в сердцах зарождал,А суровый, жестокий гонительИх на муки и смерть посылал.За идею любви и смиреньяИ за веру в Страдальца-Христа,За святые слова всепрощеньяЗлые пытки смыкали уста.И в такие минуты малюткаУжасалася роли своей,Становилось ей жалко и жуткоПогибающей массы людей.Опускались лучистые крылья,И слезинки текли по лицуОт сознанья вины и бессилья,И малютка спешила к отцу.Говорила ему про мученья,Где невольной причиной она,Про тревогу свою и сомненья,Состраданьем горячим полна.Но старик с убежденьем ответил:«Не грусти! Ради цели святойУмирать – им покажется светелМиг последний прощанья с землёй.Людям в мире туманном и мглистомХоть минуты забвенья давай,На пути их тяжёлом, тернистом,Яркой молнией мрак освещай.Если ж люди порой погибаютЖертвой светлой и чудной мечты,Верь, над миром зато засияетСолнце Правды, Любви, Красоты».Заискрились вновь скорбные глазки,Прояснились малютки черты,И опять свои песни и сказкиОна шлёт в мир тревог, суеты,И опять будет души скорбящихТёплой лаской своей согревать,Рядом ярких фантазий блестящихМрачный жизненный путь освещать.