Голос его звучал всё глубже, всё горячей, глаза светились, тёплые, влажные, лучистые. Я стояла перед ним такая счастливая, такая радостная, какою, кажется, не чувствовала себя ещё никогда в жизни. Зато никогда, никогда не забуду я этого голоса, этого взгляда, этой минуты!.. Я молчала и только слушала. Слёзы наворачивались мне на глаза, такие блаженные, такие лёгкие, тёплые слёзы.
Точно заворожённая, всё ещё слыша его голос, ещё видя лицо его, присоединилась я к остальным. И тут похвалы, поцелуи, восторги. Я слушаю их, улыбаюсь, а слышу другой голос, другие слова…
Раздаётся звонок. Начинается второе действие. На сцене фигурирует Ермолаша, сперва одна, потом с маменькой своей, Тишаловой. В ярко-розовом платье, шуршащем и торчащем во все стороны, в допотопной причёске, с сеткой и бархоткой, в громадных аляповатых, старинных серьгах, она уморительна; белая, розовая, пухлая коротышка по природе, в этих накрахмаленных юбках она превратилась в совершеннейшую кубышку; верная себе, она посапывает даже и здесь, – впрочем, это ничуть не мешает, даже, наоборот, лишь дополняет и совершенствует «Липочку». Когда же она, провальсировав нелепо и неуклюже, наконец, пыхтя и отдуваясь, в изнеможении шлёпается на стул с возгласом: «Вот упаточилась!» – публика от души смеётся.
Бесподобна была и Шурка в роли ворчливой мамаши-купчихи, журящей свою дочь. «Ах ты, бесстыжий твой нос!» – укоряет она её, и нет возможности не хохотать.
Но самое сильное впечатление произвело шествие гномов, это действительно было прелестно.
Среди лесной декорации выделяются гроты, образованные из громадных мухоморов; посредине сцены трон для короля гномов, тоже под мухоморным навесом; наковальни, расставленные в разных местах, – мухоморы; эффектно среди зелени выделяются их ярко-красные в белую крапинку головки. Сцена сперва пуста. Под звуки эйленберговского марша «Шествие гномов» и пения хора, где-то далеко раздаётся едва слышное топанье ног; вот голоса и шаги приближаются, отчётливее, ясней… С красными фонарями в руках появляются маленькие человечки. Одеты все, как один, в тёмно-серые, коротенькие штанишки, бордовые курточки, цвета светлой кожи, оканчивающиеся углом, передники, подпоясанные ремнём, за которым торчат топорики. Громадные, длинные бороды, волосатые парики и поверх них остроконечные колпаки такого же цвета, как передники. Только король выделяется между всеми: во‐первых, он самый крошечный, невероятно махонький даже для приготовишки, во‐вторых, поверх такого же, как у прочих гномов, костюма на нём пурпурная, расклеенная золотом мантия и золотая зубчатая корона. Его, окружённого почётной стражей, усаживают на трон, остальные с пением проходят попарно несколько раз пред его царскими очами через все гроты; получается впечатление громадной, непрерывной вереницы карликов; затем, тоже под музыку, они подходят к наковальням и, чередуясь, бьют своими молоточками в такт; наконец, в строгом порядке, прихватив с должными почестями короля, все уходят; голоса удаляются, слабеют и совершенно замирают. Это было очаровательно, точно в балете; правда, постановка этой картины и была поручена нашему танцмейстеру, балетному солисту. Публика четыре раза заставила повторить.
Всё кончено. Нас, участниц, благодарят и ведут поить, кормить, затем мы свободные, вольные гражданки, нас отпускают в публику к друзьям и знакомым болтать и танцевать. Ко мне, конечно, подходит Николай Александрович, говорит всякие приятные вещи, приглашает танцевать, то же делают и другие знакомые.
Зайдя в буфет, где распорядительницы наши рассыпаются во внимании и любезности перед угощаемой ими публикой, я с удивлением замечаю Пыльневу, тоже разукрашенную администраторской кокардой. Что сей сон означает? А где же Грачёва? Её не видно.
– Ты как сюда попала? – осведомляюсь я.
– Надо ж было кому-нибудь действовать, «Клёпка» за меня и ухватилась, потому Грачёва тю-тю.
– Почему?
– Да всё потому же, из-за носа.
– Скажи ты мне, пожалуйста, что ты за штуку устроила с её носом?
– Ничего особенного. Ты ведь знаешь, как я её вообще люблю, а тут очень уж я на неё рассердилась, – гадости она стала про тебя говорить…