– Что именно? – любопытствую я.
– Бог с ней, не хочется повторять. Ну а тут как раз нос у неё расцветать начал, мне и припомнилась одна штука. Моя кузина, институтка, рассказывала мне, что у них воспитанницы перед приёмом и вечерами всегда мажут щёки какой-то зелёной мазью, это не румяна, вовсе нет, она просто щиплет, отчего щёки на несколько часов становятся необыкновенно розовыми, особенно если, натеревшись, да ещё помыться. Ну, я выпросила у двоюродной сестры этого самого зелья и подрумянила Татьяну. Ничего с ней ровно не случится, за ночь всё пройдёт, но, по крайней мере, хоть раз в жизни эта милейшая особа получила должное возмездие и позорно бежала с поля брани. Пусть, пусть дома отдохнёт, не соскучится, пока опустошит всё содержимое своей пошетки.
Против обыкновения, мне немного жаль Грачёву: у меня самой так радостно, так тепло на сердце, сегодняшний вечер такой чудный, такой необыкновенный; может быть, и Таня ждала чего-нибудь особенно хорошего. Чувство жалости усиливается во мне ещё потому, что, как сказала Ира, невольной причиной её злополучий, до некоторой степени, являюсь я. Но думать не дают, играют вальс, и мы с Николаем Александровичем несёмся по нашей громадной зале. Вот Дмитрий Николаевич; ученицы обступают его, упрашивают, очевидно, уговаривая танцевать. Он улыбается, но протестует.
– Мне крайне неприятно, что я должен совершить акт полнейшей невежливости, отказав даме, но у меня серьёзный мотив – я ещё в трауре, – поясняет он соблазняющей его на тур вальса Пыльневой.
По ком же он «ещё» в трауре? Умер разве кто-нибудь? Но в прошлом году ничего такого слышно не было. Или это всё ещё по ней, по жене, продолжает он носить его? Значит, всё ещё болит, всё не зажила эта рана? Но вид у него радостный, он всё время, разговаривая, улыбается. Мне бы тоже хотелось примкнуть к окружающей его группе, а вместе с тем что-то протестует во мне. Нет, не подойду, может, это ему неприятно, надоедает и он только из вежливости поддерживает разговор. Я не иду; впрочем, и некогда: опять и опять приглашают и кружат меня по зале. Но, танцуя, я всё время не спускаю глаз с того места, где стоит Светлов, а мелькая мимо него, я каждый раз встречаюсь с его ласковыми глазами. Опять громадная радость охватывает меня, сладко щемит и замирает сердце. И кажется, что от этой стоящей у правой стены высокой, стройной фигуры, от золотистой бородки, от этого продолговатого, тонкого лица, с высоким белым лбом, с большими, синими, лучистыми глазами, – только от них так необыкновенно светла, приветлива и уютна зала, так празднично-ярко сияют электрические рожки, оживлённы и привлекательны все лица, озарён светлой радостью и весельем каждый уголок, так переполнено им сердце; кажется, только уйди, исчезни эта фигура, и сразу всё потускнеет, потемнеет кругом, станет скучным, вялым, безжизненным. Но фигура не исчезала, весь вечер виднелась она то в одном, то в другом месте; лишь на минуту теряла я её из виду, чтобы, как с неожиданной, дорогой находкой, снова встретиться взором с этими ясными, чудными глазами. Даже сквозь сон всё казалось мне, что я вижу их, что глубоко-глубоко в сердце глядят они мне, и так радостно, блаженно, так сладко замирало оно…
XV
Последние дни. Прощальный «бенефис». Заутреня
Время мчится с невероятной, ужасающей быстротой; в недалёком будущем начнутся экзамены; повторяется курс, размечаются программы по билетам. В этом году, как, впрочем, всегда в выпускном классе, экзамены ранние. Это пугает и огорчает меня, то есть, конечно, не самые испытания, не боязнь их, а сознание, что они так страшно близки и что они последние. Как буду потом существовать я без моей дорогой гимназии, к которой я приросла душой, без всей её милой обстановки, без тех, кто так дорог и близок, кто составляет суть и интерес моей жизни? Я прямо-таки представить себе этого даже не могу. Что буду делать я? То есть фактическое дело, конечно, найдётся: стану учиться дальше, поступлю на педагогические курсы. Это вопросы решённые, я много и долго размышляла над ними. Впервые заставила меня крепко призадуматься в этом направлении она, моя умная, чудная Вера. Какое счастье, что мы встретились, сошлись с ней! Сколько мыслей, сколько работы голове и сердцу задала она мне. Глубокую правду высказала она: слишком ровно и безмятежно текла моя жизнь, слишком счастлива была я, а потому и слишком поверхностна, недостаточно вдумчива. Я любила, жалела людей, всей душой готова была помочь при виде их скорби, но много ли, не вглядываясь, не ища, можно заметить? Разве люди так легко и свободно делятся своим горем, особенно не внешним, – каковы бедность, неудачи, болезни, – а затаёнными, душевными горестями? Разве раскрывают они перед каждым своё сердце? А между тем, действительно, – и тут глубоко права Вера: «без слёз нам горе непонятно, без смеха радость не видна». Разве задумывалась я, внимательно вглядывалась хотя бы в своих подруг по классу?.. Разве задавалась вопросом, какова их жизнь там, дома? Одни беднее, другие богаче, одни лучше одеты, другие хуже. Жаль бедных, что они не могут иметь того или сего, – и только.