В пустующем классе в то же время разыгрывается следующее: Клеопатра Михайловна приоткрывает дверь:
– Ну, господа… – вдруг, поражённая, она останавливается. – Господи! Что же это? Где они? – от избытка чувств громко выражает она своё изумление. – Что же я, с ума, что ли, схожу? – Она возвращается в коридор.
– Андрей, вы не видели, первый Б не проходил тут? – обращается она к метущему залу швейцару.
– Никак нет, не видать было, разве, может, пока я тот конец прибирал.
Клеопатра опять входит в класс, – учениц не прибавилось: кроме трёх невидимок-соглядатаев, укрытых в дверной нише, – ни души.
– Но ведь не сквозь землю ж они всё-таки провалились? – продолжает она свой монолог.
– Елена Васильевна, вы не видали моего класса? – атакует она проходящую мимо классную даму первого А.
– Да, видала. Сидят в физическом кабинете. А что?
– Неужели там?
– Ну да.
– Непостижимо! Понимаете, стояла в двух шагах от закрытой двери, разговаривала с Ольгой Петровной, вот на этом самом месте, никто не открывал дверей, никто не выходил, а учениц в классе – ни одной. Прямо даже неприятно, точно наваждение какое-то.
– Полно, какое там наваждение, просто заболтались и не заметили.
Но «Клёпка», всё же смущённая странностью явления, вся в красных пятнах, точно муаровая, спускается вниз в физический кабинет.
– Скажите, пожалуйста, каким образом вы прошли? – допытывается она после урока.
– Как всегда, Клеопатра Михайловна.
– Как же я могла вас не заметить?
– Разве вы нас не видели? Вот странно! – удивляются все. – Ещё мы на сей раз, против обыкновения, так шумели, я всё шикала, – поясняет Ира.
Но душа Клеопатры Михайловны продолжает пребывать в полном смятении: прощальный бенефис произвёл своё действие.
Вот настал и последний учебный день. Последний!.. Мне грустно произносить это слово… Было так хорошо!.. Может быть, и дальше жизнь потечёт светло и ясно, но эта, здешняя, больше не возвратится; умерла, безвозвратно исчезла и Муся-гимназистка. Ведь мы уже почти не ученицы, нас распустили на пасхальные каникулы, а на Фоминой в понедельник первый письменный экзамен…
Торопятся сниматься, чтобы вовремя поспели фотографические карточки, обдумывают подарок Клеопатре Михайловне. Бедная! Она его вполне заслужила: сколько дёргали, изводили мы её, а ведь, в сущности, никогда ничего плохого не сделала нам эта добрая душа.
Страстная неделя, светлая, ясная, невзирая на раннее время, сравнительно тёплая, прошла в говенье, в предпраздничных приготовлениях, в том радостном, мирном, умилённом, совсем особенном настроении, которое охватывает душу в эти дни. Будто все лучше становятся, и сам всех больше любишь; кажется, что в каждой душе притаилось, присмирело что-то, словно прислушивается и вот-вот радостно вырвется и вспорхнёт при первом звуке пасхального благовеста. Как люблю я этот в душу проникающий звон колоколов! Скорбные, смиренные, полные глубокой тоски, плачут они в печальные, великие дни Страстной недели, а потом, торжествующие, восторженные, словно перебивая друг друга, спешат оповестить миру великую, светлую радость.
С особенным удовольствием и в необычайно хорошем настроении шла я в этом году к заутрене – прошлый раз я, к сожалению, прохворала её. Этот залитый огнями величественный храм, эти светлые платья, светлые лица, – радостью и праздником, Светлым праздником веет от всего этого. И голос батюшки звучит особенно, и серебристые ризы его блестящими искорками весело сверкают от падающих на них огненных язычков; нет ни одного тёмного уголка, – всё горит и светится. В руках каждого зажигается свеча, и в душе тоже затепливается праздничный огонёк; всё светлее разгорается он под пение крестного хода и ярко вспыхивает при чудных звуках «Христос воскресе!». Что-то сжимает горло, по спине проходит лёгкий холодок, блаженные слёзы навёртываются на глаза.
В эту великую, торжественную минуту я вдруг чувствую, точно ещё что-то извне, помимо воли, завладевает мной. Бессознательно, но быстро поворачиваюсь я. В нескольких шагах от меня стоит Дмитрий Николаевич. Взоры наши встречаются; он безмолвным наклонением головы здоровается со мной. Боже, что за лицо!.. Пламя горящей свечи, зажжённой в его руке, снизу бросает свет на него, золотит бородку, розоватой зорькой ложится на продолговатые щёки, отражается в зрачках глаз, и кажется, что сами эти большие, влажные глаза освещены изнутри горячим блеском, будто мягкое сияние разливается от этого чудного, одухотворённого лица.