Как назло сегодня, когда мать разошлась пуще обычного, Шустрик заупрямилась и никак не хотела идти в тайное место.
— Прекрасная погода! — на первом этаже отворилось окно. Тамара, протянув руки, начала ловить в ладони дождевые капли.
— Чего в ней прекрасного? — буркнула Ню, насупившись.
— Прекрасно в такую погоду сидеть дома, укутавшись в плед, пить какао, есть шарлотку и смотреть любимый фильм.
Ню даже спорить не хотелось, а Шустрик запрыгала и закричала, что хочет домой.
— Жаль, я совсем не умею готовить шарлотку, — вздохнула Тамара.
— Чего её готовить! — удивилась Ню. Надо же, взрослая женщина, а элементарный пирог испечь не в состоянии.
— Увы, моя голова всегда была занята другим. А сегодня мне уже поздно переучиваться.
Шустрик продолжала кричать, и у Ню начало покалывать в затылке. Ещё немного и она не выдержит, силком потащит дурёху подальше от дома. Не объяснишь мелкой, что домой нельзя.
Тамара ещё раз вздохнула:
— Ах, если бы кто-нибудь помог мне испечь шарлотку! — и хитро посмотрела на Ню. — Такая погода пропадает! Хочешь пирожок с какао, детка? — обратилась она к Шустрику.
— Хочу! — завопила та, и протянула руки к окну. Тамара легко схватила её, подняла и внесла в квартиру. Ню ничего не оставалось, как последовать за ней, только более цивилизованным путём, через подъезд.
Глава 8
Тамара давно жила в доме. Так давно, что знала всех жильцов. Знала она и то, почему почти каждый вечер Ню тащит сестрёнку на улицу. И каждый раз ей становилось их безумно жаль. Она всегда всех жалела эта Тамара. Даже залетевшую в квартиру муху не убивала, а ловила и выпускала на улицу. Много лет она жила одна, и никого в целом свете у неё не было. Только герань на окне да соседи, бросавшие пару слов перед тем, как войти в подъезд. Иногда казалось, что этого достаточно.
— Заходи, Аннетт, — сказала она Ню, протягивая ей красные тапочки с вышитыми на них блестящими бабочками.
Ню вздрогнула. Ещё одно имя и такое необычное. Шустрик уже забралась с ногами на диван и разглядывала висевшую над ним картину.
— Смотри, как красиво! — закричала она, обернувшись к сестре.
На холсте, а это был настоящий холст, на берегу речки сидела девочка и завороженно смотрела в воду, любуясь на своё отражение. Рядом лежала раскрытая книга и надкусанное яблоко. Речка блестела словно стеклянная, девочка загадочно улыбалась, а над всем этим раскинулось нежно-голубое небо.
— Это рисовал мой папа, — сказала Тамара. — А эта девочка — я. Только совсем ещё маленькая на нашей даче в Ольховке.
— Он был художником? — спросила Ню, охваченная чувством несоответствия между Тамарой и девочкой на картине. Неужели, это и правда она?
— Нет, просто рисовал иногда… писал, как говорят художники. Ничего и не осталось, только это, — Тамара с нежностью погладила раму. — Ну, что, идём печь?
В кухне нашлось большое яблоко с красными полосками, немного муки (Ню сунула нос в пакет, сказала: «Хватит»), пара яиц, сахарный песок и пакетик слипшейся от времени корицы (Ню понюхала, чихнула, сказала: «Сойдёт»).
— Создадим подобающую атмосферу! — Тамара склонилась над стопкой пластинок. Странная. Ну, у кого в наше время есть пластинки?
— И вновь Шопен, баллада соль минор, — пропела она одновременно с первыми звуками фортепиано и, кружась, вернулась в кухню.
Ню с опаской посмотрела на соседку. Она и правда чокнутая. Даже яблоко почистить не может, ножик с каким-то вывертом держит, а кожуру такую толстую срезает, что на пирог ничего не останется. Ню со злостью взбивала яйца с сахаром, брызги так и летели. Шустрику досталось самое сложное — смазать маслом форму и аккуратно выложить на неё кусочки яблока.
После того как пирог был осторожно помещён в духовку, Тамара поинтересовалась, любят ли девочки фиалки.
— Одна моя приятельница подарила мне замечательный набор, — сообщила она, — пену для ванны, гель для душа и шампунь. К сожалению, с запахом фиалки. А я, знаете ли, старовата для фиалок. Поэтому предлагаю, пока выпекается наша замечательная шарлотка, вам девочки погрузиться в фиалковую ванну. При условии, конечно, что вы любите этот запах.