Ещё Лёше вспомнилась неудавшаяся поездка в Третьяковку.
— Малы ещё в такие места ездить, — заявила классная Евгения Павловна. — Они ничего там не поймут!
Сказала как отрезала. Поездку отменили, а Лёшу до сих пор терзала мысль о том, что непонятного может быть в картине. Почему нельзя просто любоваться нарисованным на полотне лесом и восхищаться тем, что сидящие на поваленных стволах медведи совсем как настоящие.
Впоследствии много лет понадобилось Лёше, чтобы понять, что он не один такой равнодушный к прекрасному, что большинство людей просто притворяются, с умным видом рассуждая о достоинствах того или иного творения. И лишь немногие, такие как мама, способны искренне радоваться хорошему стихотворению или монументальной кантате, уносящей их в те далёкие миры, о которых обыватели вроде Лёши не подозревали.
— Да, твой отец никогда меня не понимал, — продолжала мама. — Грубый приземлённый человек. Но он дал мне тебя, и за это я ему благодарна.
Она вздохнула и улыбнулась вымученной, совсем не весёлой, улыбкой.
В фойе бывшего ДК царил хаос. Одна толпа штурмовала стойку с бесплатным шампанским, разлитым в пластиковые стаканчики. Другая выстраивала более-менее ровную очередь к туалету. Несколько человек, презревших материальное, бродили вдоль прилавков с книгами, пытаясь отыскать пищу духовную.
Мама бросила взгляд на стаканчики и поморщилась. Высокое искусство и одноразовая посуда для неё были несовместимы.
— Послушайте! — раздалось из дальнего конца фойе, пронеслось громовым басом над людскими потоками. Лёшка восхищённо замер. Вот это голос у человека!
— Послушайте! — повторилось резкое, зовущее замереть слово. — Ведь, если звёзды зажигают — значит — это кому-нибудь нужно?
— Опять Шумаков чудит, — проворчал старичок с остатками седой растительности на голове. — Перепил дармового шампанского, не лучшего, я вам скажу, качества.
— Как вам не стыдно! — возмутилась мама. — У человека душа поёт!
— Могла бы и потише петь! — старичок отхлебнул из стаканчика. — А шампанское всё-таки так себе, экономят.
— Это же Маяковский! А Маяковский только так и читается, на нерве, на разрыв души!
— Так кто это? — не понял Лёша. — Шумаков или Маяковский?
— Как тебе не стыдно, — покраснела мама, — показывать своё невежество!
Она смутилась, а их невольный собеседник, не сдерживаясь, захохотал во весь голос.
— И, надрываясь в метелях полуденной пыли, врывается к богу, боится, что опоздал, — всё неслось и неслось над головами.
— Маяковский — это великий советский поэт, — объясняла мама, ввинчиваясь в толпу и увлекая за собой Лёшу. — А Миша Шумаков — это новый Маяковский. Понимаешь? Он единственный сумел прочувствовать его творчество, влиться в него, пропустить сквозь себя и создать нечто новое. А как он читает первоисточник! Пойдём быстрей! Ты должен его увидеть!
Они протиснулись сквозь узкий коридорчик и очутились возле входа в зрительный зал. Там на резной металлической створке ворот у входа в зал висел мужчина лет сорока и бросал в набежавших зрителей рубленые фразы:
— Ведь, если звёзды зажигают — значит — это кому-нибудь нужно? Значит, это необходимо…
У него были длинные стянутые в тонкий хвост волосы, чёрная борода клинышком и пронзительные угольно-чёрные глаза.
— … чтобы каждый вечер, над крышами, загоралась хоть одна звезда?! — закончил он, запрокинув голову. На висках от напряжения блестел пот. Раздались аплодисменты, кто-то попросил почитать своё. Шумаков улыбнулся и покачал головой.
— Моё собственное скромное творчество услышите в зале, а пока вынужден откланяться.
Он легко спрыгнул на пол и, театрально раскланявшись, подбежал не к кому-нибудь, а к Лёшиной маме, схватил за талию, закружил на месте.
— Леночка. Ты пришла! — воскликнул он несколько наигранно. Мама, нахмурившись, отстранилась и сообщила:
— Я с сыном. Лёша, познакомься!
— Здравствуйте, — сказал Лёша, не понимая, чего от него хотят.