— Заметёт её там по самую крышу, — буркнул Витя. — Сама не откопается.
— Вы, Виктор, одни поедете? — поинтересовалась Тамара.
— Один.
— Не скучно?
Так и родился сумасшедший план поехать в деревню «всем колхозом», как выразился Витя. Кажется, он сам предложил взять с собой Лёшу с Тамарой, но как это случилось, он, хоть убей, не помнил.
— Отпрошу Лёшу Бочкина на пару дней, — болтала Тамара. — Ничего страшного не случится. Потом в свой лагерь отправится.
— Классная она, да? — шепнул другу Лёша.
— Ей бы в разведке служить, — поворчал Витя. — Кого хошь разговорит.
— Да, кстати, у меня на примете есть ещё пара очаровательных дам, — проворковала Тамара. — Их тоже нужно пригласить.
По поводу очарования Витя бы поспорил: одна «дама» оказалась дёрганой, вторая — мелкой. Знал он эту мелочь. Всё им не так. То, жарко, то холодно, то есть хотят, то пить, а то — ой, я описалась! Чуть что сразу в рёв, не заткнёшь! Пока, правда, вроде спокойно сидит, дрыхнет.
В ногах у Тамары стоял объёмный короб. В нём — граммофон, патефон… в общем то, на чём пластинки слушают. Витя не знал точно, как назвать это чудо техники.
— У вашей бабушки есть электричество? — первым делом поинтересовалась Тамара.
Витя обиделся: есть конечно! У кого сейчас электричества нет? И вода есть из скважины. Только туалет на улице и печка вместо отопления.
— Вот и замечательно! — воскликнула Тамара. Пассажиры автобуса дружно повернулись в её сторону. — Кто-нибудь знает песни на стихи Есенина?
Глава 16
Ню ожидала сугробов выше головы, холодного снега за шиворот, ледяного ветра и прочих «прелестей» деревенской жизни. Она уже приготовилась тащить на спине Шустрика, когда оказалось, что от автобусной остановки вьётся пусть узкая, но расчищенная тропинка. Витя с сомнением взглянул на худые Тамарины ноги, обутые в короткие сапожки на тонком каблуке.
— Ноги переломаете, на себе не потащу! — не выдержал он.
— Почему, интересно мне знать, я должна переломать ноги? — улыбнулась Тамара. — Не собираюсь я их ломать!
— Бабка со второго подъезда тоже не собиралась!
— И что?
— Ничего. Упала прошлой зимой, а бедро пополам. Шейка бедра то есть. Теперь вообще не встаёт.
— Я что по вашему бабка?
— А кто ещё? — усмехнулся Витя.
— Знаете, Виктор, — обиделась Тамара. — От вас я такого не ожидала.
Она расстегнула молнию большой спортивной сумки, извлекла из неё валенки с розовыми цветочками на голенищах и, оперевшись на Лёшино плечо, быстро переобулась.
— Готово! — провозгласила она. — Вперёд, дорогие мои!
И смело зашагала в сторону деревни. Ню шагала следом и думала, как здорово, что она встретит Новый год здесь, а не за столом с вечно ворчащей матерью и вусмерть пьяным отцом. При этом её не просто отпустили, а буквально заставили поехать с Тамарой.
В тот день Ню, склонившись над старым тазом, красила чёлку. В ярко-зелёный ядовитый цвет. За стеной переругивались родители. Мать хотела поехать на праздники в санаторий, отцу было лень.
— Все заводские едут! — кричала мать. — Всего-то пять тыщ с человека. Остальное завод оплатит! Что ж не поехать? Не дураки люди-то!
— Не все, — устало бубнил отец. — Макаров, начальник цеха в Египет собрался, зам в Турцию.
— А Бочкин? Бочкин? — не успокаивалась мать. — В санаторий! Сама слышала!
— Ты Бочкина не равняй. Бочкин — главбух и санаторий у него не наш, а другой совсем. Наш задрипанный никому на фиг не нужен.
— Да хоть задрипанный! Хоть какой-то! Я нигде никогда не была, ирод проклятый! Пьянь! Похоронила себя заживо! Ради кого? Пьяной рожи ради?
Материн крик становился всё громче и протяжней. Ню с досадой подумала о том, что его слышит теперь весь подъезд — стены в доме тонкие как бумага. Да и по вентиляции в кухне звук здорово разносится.
— Кончай ныть! — на кухне грохнуло. Ню замерла. Видимо отец стукнул кулаком по столу. Мать завелась пуще прежнего.
— Девок куда денем? — отец почти не кричал.
— В лагерь можно. Бочкин сына в лагерь отправляет.
— Где деньги, Зин? — усмехнулся отец. — А Шурку в лагерь не возьмут. Мелкая слишком.
— Ох, — заголосила мать. — Связали по рукам и ногам. Да зачем я замуж-то вышла! Дура я неотёсанная! Жизнь свою девичью сгубила!
— Достала! — заорал отец, кинул в стену что-то металлическое (— Кастрюля, кастрюля! — запричитала мать) и громко топая, пошёл в прихожую одеваться.