Под вечер пришел Куш-Юр.
— С новосельем надо вас поздравить. — Он особенно старательно вытирал сапоги.
— Милости просим, заходите! — Гриш приколачивал вешалку.
— Полено-то где? — спросила Елення.
— Какое полено? — удивился Куш-Юр.
— Э-э, точно — неси-ка полешко али щепки, — и Гриш пояснил, что в новую избу, в первый раз нельзя входить в пустыми руками. — Бери побольше, чтоб на неделю хватило Еленне топить печку.
— Ладно. В следующий раз. Сапоги вытер уж. — Куш-Юр вошел осматривать обе комнаты. — Так, так, так… А у меня к вам обоим просьба.
— Какая? — усмехнулся Гриш. — Не думаешь ли занять с Сандрой горницу распригожую? А?
— Не-ет, мне и на старом месте будет хорошо. — Куш-Юр сел на скамейку возле печи, как раз посредине избы. — Понимаете, Гаддю-Парассю надо устроить где-то жить, нечистая сила. Тесно у Сеньки Германца, да и неудобно — получается две жены…
— Гаддю-Парассю? — Гриш посмотрел через плечо. — Интересно…
Елення выскочила из кухни, вытирая руки передником.
— Ой беда-беда! Гаддю-Парассю-то зачем к нам?
— Никто не хочет взять ее на квартиру, — пожал плечами Куш-Юр. — Ни в какую. Детей своих полно.
— И мне близко не надо, — Елення заметно расстроилась. — Что же это такое? Ждала-ждала новоселья, а тут…
— Ненадолго, — сказал Куш-Юр. — Как найду квартиру, так и…
— Не надо мне, Роман Иванович, никакой Парасси! Не надо! — плакала Елення. — Не успела зайти — и вот… Только этого и ожидала! Не зря, видать, увеличивали половину избы, пригодилась. А у других-то небось пустуют хоромы, а их не трогают. Идут к Гришу — он примет всех. А жить-то ведь мне. Его вечно нет дома. Ой, господи! Это же наказание! Мне и так нелегко… Нелегко ведь!.. — закончила она. Рыдая, ушла на кухню.
Илька сидел у стола между двумя окнами и что-то рисовал. Он вдруг понял — из-за него нелегко матери. Он прикусил губу, чтобы не заплакать. А Федюнька сорвался с кровати, настороженно поглядывая на Куш-Юра, побежал к матери.
— Ну-у, нечистая сила! Расстроилась… — председатель поморщился. — Я ведь заикнулся только, что Парассю негде устроить. А тут… Да живите! Не буду трогать! У вас и верно больной, — он посмотрел на Ильку, сидящего к нему спиной.
— М-да, — Гриш слушал, как всхлипывает Елення, уткнув лицо в передник. — Не плачь, не будут трогать, слышь?.. А хоромы-то, верно, есть ведь у Озыр-Митьки да Квайтчуня-Эськи. Митька даже строит двухэтажный дом, а жить некому, кроме Эгруньки и Яшки… Ты бы, Роман, взялся за них, а?
— Вообще-то правильно, надо взяться за них, хватит им шиковать. Да боязно — квартирантов-то, не успеешь обернуться, закабалят или выгонят с треском…
— Есть сельсовет, — Елення уже не плакала.
— Точно, — Гриш, подойдя к стоящей у стены деревянной вешалке, опять взялся стучать.
— Сельсовет-то сам ютится в уголочке. — Кухня еще не была отгорожена, и Куш-Юр посмотрел на Еленню. Она возилась как ни в чем не бывало у жаркой печи. — Вот так-то, друзья. А тут надо устроить Парассю — у ней есть немного денег — Мишкой сбережены. Если Парасся попадет к Митьке или Эське — плакали денежки. Они ведь такие, нечистая сила…
— Мамэ, — прошептала Февра, глядя через кухонное окно. — Германец и Ичмонь зашли в сени. С «подарками»…
Открылась дверь, вошли Верка и Сенька. Оба не с пустыми руками — Ичмонь с ворохом щепок, а Германец нес два полена.
— С новосельем!.. Вуся!.. — сказали оба и вывалили «подарки» возле таза, а потом стали обтирать ноги.
— Вуся! — воскликнул Куш-Юр. — С поленьями и шелками? А я не догадался сперва.
— «Не догадался»… — засмеялся Гриш. — Милости просим!
— Принесли долг хозяйке, а вас нет и в помине. В сталом доме — окна выставлены, гуляет ветел, — лепетал Сенька необычно многословно, все еще обтирая ноги. — Посмотлели, а окна в этой избе и дым валит. Вот и плишли… Долг, говолят, платежом класен. Блали пли женитьбе на сулею, а сегодня можем платить — стали богатыми, — и Сенька засмеялся.
— Ага! — Верка хохотала, выставив зубы. Не закрывая рот, торопливо порылась в кармане старой кофты и протянула Еленне долг. — Спасибо, выручила. А то Семэ и я просто не знали, где и взять на сулею.
— Пожалуйста, пожалуйста, хоть со стройкой и туго. — Елення взяла долг и пододвинула скамейку, улыбаясь. — Садись, Ичмонь! Ты ведь теперь Ичмонь, не так ли?
— Так, так, — Верка, довольная, села.
— Ты, Семен, поди, рыбу сдал рыбтресту и стал богатым, а? — спросил Куш-Юр, подмигнув Гришу.
— Нет, тут длугое… — Сенька кончил обтирать бахилы и пошел смотреть горницу. — Ах, как класиво! — воскликнул он, хотя стены были голые, из пазов свисал мох. Только в углах горницы висели образа.