«Да-а, плохо дело, даже не могу ходить на палках, не то что Коктэм-Вань на рогатке», — задумался однажды Илька. Он проснулся засветло и сразу же увидел костыли. Накануне вечером Илька старался хоть шаг шагнуть, но боялся — грохнется и испугает всех. Уже и так был весь в синяках. А если попробовать ходить, когда в доме ни души? О, тогда хоть сколько падай.
Илька прислушался. На кухне никого не слышно. Февра в школе, отец возит бревна.
Илька вмиг сполз с кровати, добрался до сундука и залез на него. Взял костыли и встал на них, весь дрожа. Напрягся и сделал небольшой шаг к кроватке. Потом еще. Еще и… упал. Посидел и, держа костыли, полез на кроватку, сел. Сердце билось так, что готово было выскочить. Четыре раза шагнул!
— Ма-мэ! Мам-ка-а! — закричал Илька. — Я хожу-у! Хожу-у-у!
Но мать не слышала. Илька, собравшись с духом, снова зашагал мелкими шажками и дошел до сундука.
— Мамэ-э!!! — заорал он. — Я хожу-у-у!!!
Повернулся, стал добираться к окошку. Нога устала, под мышками больно, но так сильно хотелось ходить! Илька снова встал на костыли, пошел вперед, широко расставляя палки. И тут зашла Елення.
— Мамэ-э! Иди-ка сюда-а! Скоре-ей!.. — закричал Илька.
— Что случилось?! Ба-а!.. — сказала Елення и уронила под ноги несколько полешек. — Ой, Илька! Миленький! Ты встал!.. — Она, бросив дрова, кинулась к сыну, усадила его на сундук и принялась целовать, приговаривать сквозь слезы: — Вот и дождались! Вот и дождались!..
— Я кричал, а ты не слышала. — Илька вертел головой, уклоняясь от поцелуев. — Только я хожу не совсем…
— Ничего! Раз встал — будешь ходить. — Елення вытирала глаза. — А как ты, миленький, решился?
— Никого не было, и решился, — ответил Илька.
В сенях послышался шорох, дверь открылась, и в избу ввалились Федюнька и Лиза, оба в снегу.
— Вот и мы! — сказали они. — А Илька проснулся?
— Проснулся! Иленька ведь ходит! Вот счастье-то! — доложила Елення.
Федюнька и Лиза уставились на Ильку.
Илька ковылял к окошку. И почти дошел, но костыль поскользнулся, и он грохнулся на пол. Елення, Лиза и Федюнька кинулись к нему. Но Илька, морщась от боли и потирая ушибленную левую ногу, проговорил:
— Ничего… — Он стал подниматься на стул.
— Надо осторожней. — Елення подала Ильке костыли.
— Ничего, — твердил Илька и посмотрел на кроватку. — Я даже пойду туда…
— Туда?! — изумились все.
— А что? — Илька заковылял осторожно, потому что нестерпимо саднило под мышками. Елення стояла наготове, раскинув руки. А Илька все шел, шел и дошел — бухнулся на край кроватки.
— Ура-а-а!!! — закричали Федюнька и Лиза.
— Пойду на улицу! — решил Илька. Он выбрался из дому ползком, а мать вынесла костыли. В малице удобнее было стоять на костылях — не резало под мышками. Но зато до ручек труднее достать рукавицами. Илька сделал шаг, расставив палки пошире, — не скользят. Потом еще раз шагнул и пошел.
— Я пойду к бабушке, — заявил Илька.
— Давай, — сказала мать.
Федюнька и Лиза пошли обследовать в снегу дорогу до соседнего крыльца. А Илька шел и с трудом переставлял костыли, тонущие в снегу.
— Отдохни. — Елення посмотрела на соседние окошки. — Ведь идти далеко.
Лиза торопливо поднялась на ступеньки крыльца, а навстречу ей бабушка Анн, в малице и кисах. В руках держит одетую тепло Эгруньку.
— Бабушка! — закричал Илька. — Я хожу на костылях!.. Хожу!..
— Батюшки! — воскликнула она и опустила внучку на ноги. — Ходишь?!
Елення, не сдерживая слез, радовалась:
— Илька ходит! Ходит ведь Иленька!..
Вечером того дня, при лампе, при пышущей железной печке Гриш точил на бруске топор. Илька, счастливый и радостный, что отныне он нашел встань-траву и может вырасти каким-нибудь полезным человеком, разлегся около него на оленьей шкуре, положа костыли рядышком и обняв их. Февра и Федюнька ушли к бабушке Анн, Елення хлопотала на кухне.
— Хорошо жить, когда есть костыли, — вздохнул Илька, улыбаясь и глядя куда-то в потолок. — Искал, искал я тогда в Вотся-Горте эту встань-траву, да не нашел. А приехал сюда, пожили немного, и она тут как тут. Оказывается, встань-трава-то — в костылях. О-о, теперь не буду рвать штанов. Пароходы придут — сам дойду до пристани. Удить буду, а осенью пойду в школу. Правда, айэ? — и он повернулся лицом к отцу.
— М-да, — тяжело вздохнул Гриш, проверяя ногтем заблестевшее лезвие. — Конечно, так. От оленя, говорят, остаются рога, а от человека — имя. Пойдешь в школу непременно.
Зашел Куш-Юр, поздоровался с Еленней.