— Делай, — отрезал я, когда он замолчал, замер в ожидании. — С сегодняшнего дня ты — помощник мастера по оснастке. Если твоя штуковина заработает — получишь процент от сэкономленного на ремонте. Если нет — ничего, пробуй дальше.
Его лицо озарилось такой искренней, неподдельной радостью, что у меня на миг сжалось сердце. Вот оно — самое ценное, что я мог вывезти из своего прошлого: понимание, что прогресс рождается не в кабинетах, а здесь, в цеху, в мозолях и в упрямстве тех, кто каждый день бьётся с реальностью. Эта дымная, пропахшая мясом мастерская была моей настоящей академией управления. И каждый её работник — не винтик, а потенциальный союзник в самом большом деле моей новой жизни.
Каждый день начинался с проверки сырья, каждый вечер — с изучения отчётов по затратам. Я спал по четыре-пять часов, но ощущал не усталость, а сосредоточенную ясность. Это была настоящая работа, где каждый шаг имел значение, где от моих решений зависело не только моё будущее, но и судьба всего начинания. Консервы стали не просто товаром, а пропуском в мир больших государственных контрактов, которые могли обеспечить необходимый капитал для главной цели — экспедиции в Америку. И я был намерен этот пропуск получить.
Глава 7
Месяц, отведённый на испытания, пролетел в лихорадочной работе. Каждый день начинался с обхода цеха, где уже пахло не кожей, а кипящим бульоном, жареным мясом и стерильным паром. Каждую партию, отправленную в провиантский департамент, мы проверяли вдвойне. Я ввёл жёсткий журнал учёта: номер партии, фамилия ответственного за закатку, время стерилизации, результаты выборочного вскрытия. Брак удалось снизить до минимума — за весь период испытаний из двухсот контрольных банок не прошли проверку лишь четыре: две — из-за микроскопической трещины в стекле, ещё две — из-за неплотно прижатой прокладки крышки. Результат был более чем достойным.
Утром, когда пришёл вызов от полковника, я надел свой лучший камзол — тёмно-зелёный, без излишеств, но из добротного сукна. В портфель из грубой кожи положил подготовленные документы: расширенные расчёты себестоимости, технологические схемы, гарантийные обязательства. Степан отвёз меня к зданию провиантского департамента — мрачному каменному строению с высокими окнами и бесконечными коридорами, пропахшими пылью, чернилами и табаком.
Полковник Иванов — я наконец узнал его фамилию из бумаг на столе — принял меня немедленно. Его кабинет был заставлен шкафами с папками, на столе царил организованный хаос из документов, пресс-папье и нескольких образцов моих консервов. Он выглядел менее усталым, чем в прошлый раз, и даже кивнул мне с намёком на одобрение.
— Рыбин. Отчёт ваших испытателей совпадает с нашими выводами. Продукция выдержала проверку. Брак в пределах допустимого, даже ниже.
Он отложил в сторону бумагу, взял другую — проект контракта.
— Готов подписать пробный заказ на тысячу банок для флотского экипажа. Цену согласуем здесь, поставка — в течение шести недель. Если и там покажете стабильность, можно будет говорить о более крупных партиях для гарнизонов на севере.
Внутри всё сжалось в тугой, сфокусированный узел. Первый серьёзный государственный контракт. Шаг, который открывал дорогу к системным поставкам, к стабильному, объёмному денежному доходу, такому необходимому для главной цели. Я уже мысленно рассчитывал, как перестроить график производства, где найти дополнительных работников, как оптимизировать доставку сырья.
Полковник взял перо, обмакнул его в чернильницу. В этот момент дверь в кабинет распахнулась без стука.
Вошедший мужчина не был похож на столичного чиновника. На нём был походный, слегка помятый мундир, сапоги, забрызганные грязью. Лицо — жёсткое, с резкими чертами, проседь в коротко стриженных волосах, глаза, источавшие холодную, безразличную усталость. Но в этой усталости чувствовалась привычная, ничем не ограниченная власть. Я узнал его мгновенно, хотя и видел лишь портреты в учебниках: граф Алексей Андреевич Аракчеев.
Мне едва удалось удержать себя от того, чтобы присвистнуть. Аракчеев был тем человеком, которого при жизни Пушкин всячески ненавидел, а при смерти его жалел, что так и не смог встретиться с графом. Впрочем, запомнили его явно не по высказываниям Солнца Русской Поэзии, а по поступкам, которые у него были, прямо скажем, неоднозначными. Впрочем, сам Аракчеев был не виноват в режиме, который прозвали в честь его фамилии.