Я не чувствовал страха. Только горькую, всепроникающую иронию. И холод. Холод начался изнутри. Он поднимался от онемевших конечностей к животу, груди, горлу. Он не был похож на холод воздуха или асфальта. Это был иной холод. Пустотный, абсолютный. Он обволакивал меня, сжимал. Мне почудилось, будто чьи-то руки — огромные, бесчувственные, лишённые плоти — медленно, неотвратимо обвивают моё тело. Не сжимают, не душат. Они просто обнимают, прижимая к ледяной, бесконечной груди. Это было объятие, в котором тонуло всё: боль, мысли, воспоминания, само ощущение «я». Холодные руки смерти забирали то, что так томилось в каменных джунглях, искало приключений и смысла. Они дарили последнее, самое большое приключение — небытие. И в этом была своя, чудовищная справедливость.
Свет из глаз угас. Звуки растворились в нарастающем гуле. Последним, что успел осознать мой разум, была нелепая, отчаянная мысль: «Вот и все возможности. Финал». А потом остался только всепоглощающий, беззвучный, абсолютный холод.
Сознание вернулось не внезапным ударом, а медленным, тягучим всплытием из густой, липкой трясины. Небытие отступало, уступая место ощущениям, каждое из которых было чужим и неправильным. Первым пришло осознание тепла — не сухого тепла центрального отопления, а живого, дышащего, исходящего от тяжёлого пухового одеяла и натопленной печи. Воздух пах пылью, воском и чем-то древесным, терпким — можжевельником или старым деревом. Запах был абсолютно не знаком.
Я открыл глаза, вернее, попытался это сделать. Веки казались свинцовыми. Усилием воли заставил их разомкнуться. Взгляд зацепился за низкий, сводчатый потолок, тёмные потолочные балки из толстенного бруса. Никаких гипсокартонных конструкций, точечных светильников. По потолку гуляли причудливые тени от огня, горевшего где-то справа.
Повернул голову, и мир на мгновение поплыл. Боковое зрение зафиксировало каменную стену, обитую потемневшей от времени древесиной. В стене зияло небольшое окно, затянутое мутноватым, пузырчатым стеклом. За окном царила непроглядная темень. Я лежал на широкой, жестковатой кровати с резным изголовьем. Моё тело… оно не слушалось привычных команд. Оно было легче, как будто с него сняли двадцатикилограммовый жилет усталости и возраста. Я сглотнул, и даже это движение гортани ощущалось иначе. Поднял руку перед лицом.
Руки не увидел. В полумраке различил лишь контуры длинных пальцев, узкое запястье. Но даже тактильно всё было не так. Кожа мягче, ладонь без привычных мозолей от ручки и теннисной ракетки. Сжал пальцы в кулак — суставы двигались плавно, без скрипа, слышного после сорока. Паника, холодная и тошнотворная, подступила к горлу. Это не моё тело.
Резко сел на кровати. Голова закружилась, в висках застучало. Не от похмелья — того, что было в баре, будто и не бывало. Эта боль была иной, тупой и давящей, как после долгого сна. И вместе с ней в черепную коробку начали просачиваться обрывки. Не воспоминания, а скорее отпечатки. Смутные образы: широкая река, парус, бородатое суровое лицо, запах дёгтя и кожи. Имя. Павел. Меня зовут Павел. Язык сам повернулся во рту, шепча это слово нараспев: Па-вел.
Сбросил одеяло. Ноги, одетые в длинную, грубую рубаху из небелёного полотна, оказались на прохладном половике. Пол был деревянный, широкие, неровные доски. Поднялся, едва удерживая равновесие. Ослабевшие ноги дрожали. Сделал несколько шагов по комнате, цепляясь за резной сундук, стоявший у стены, потом за спинку тяжёлого стула. Комната была небольшой, спартанской. Помимо кровати, стула и сундука, стоял простой стол со свечой в медном подсвечнике да небольшой шкафчик. На столе лежала стопка бумаг, перо, чернильница. На одной из стен висело небольшое, потемневшее от времени зеркало в деревянной раме.
Подошёл к нему, едва переводя дыхание. В тусклом, дрожащем от пламени свечи отражении увидел незнакомца. Молодой мужчина, лет двадцати пяти от силы. Бледное, с чёткими скулами лицо. Взъерошенные тёмные, почти чёрные кудри. И глаза — ярко-зелёные, широко распахнутые, с выражением немого ужаса. Я поднёс руку к лицу, отражение повторило движение. Провёл пальцами по щеке — гладкая кожа, никакой щетины. Это был я. И это был абсолютно чужой человек.
Шок сменился леденящей, аналитической ясностью. Попадание. Термин из книг, которые читал от нечего делать, стал единственно возможным объяснением. Тело другого человека, другая эпоха. Обрывки памяти этого тела сплетались с моими знаниями, создавая причудливый, бредовый вихрь. Нужно было действовать, а не рефлексировать. Инстинкты управленца взяли верх над паникой.