— Я деловой человек, Павел Иванович. Сплетни и политические догадки — не мой товар, — ответил я твёрдо.
Он кивнул, удовлетворённо. Потом, глядя куда-то поверх моей головы в тёмное небо, произнёс почти задумчиво: — Мечтатели… Да, вы правы. Только вот вопрос: чья мечта окажется сильнее? Та, что рвётся переделать мир здесь и сейчас, или та, что уплывает за океан, чтобы строить его с чистого листа?
Я не стал отвечать. Просто слегка склонил голову. Он ответил тем же, развернулся и пошёл в сторону Адмиралтейства, его стройная фигура быстро растворилась в ночи. Я же повернул в противоположную сторону, к дому на Васильевском острову.
Холодный ветер обжигал лицо, прочищая голову от винных паров и остатков напряжённого диалога. Встреча с Пестелем была как прогулка по лезвию бритвы. С одной стороны — опасное приближение к заговору, который обречён. С другой — признание со стороны одного из самых умных людей эпохи. Он не стал врагом. Более того, в чём-то я почувствовал его уважение, пусть и вынужденное. Мои аргументы, основанные на знании истории и управленческом опыте, попали в цель. Они не переубедили его, но заставили считаться.
Я понимал, что теперь нахожусь на его радаре. Не как соратник, но как интересная, нестандартная величина. Это давало и защиту, и новые риски. С одной стороны, люди Пестеля вряд ли станут мне мешать — я был им полезен как пример успешного, недворянского начинателя. С другой — любая связь с будущими декабристами была клеймом, которое в случае провала могло погубить всё.
Но был и иной, более глубокий итог этой встречи. Говоря с Пестелем, отстаивая свою позицию, я сам для себя чётче сформулировал собственные цели. Я не был ни сторонником самодержавия в его текущем виде, ни революционером. Я был строителем. Моё царство — не политические салоны Петербурга, а бескрайние пространства Нового Света. Моя конституция — это уклад и законы будущей колонии. Моё освобождение крестьян — это договоры с вольными поселенцами, которые поедут со мной за лучшей долей.
Шаги гулко отдавались по пустынной мостовой. Впереди была работа — тяжёлая, рутинная, по накоплению тех самых тридцати тысяч рублей, по поиску кораблей и людей. Но теперь, после разговора с Пестелем, я чувствовал не просто целеустремлённость, а некое историческое оправдание своего пути. Он боролся за будущее России здесь, в её сердце, рискуя всем. Я боролся за её будущее там, на её дальних рубежах, рискуя ничуть не меньше. Мы были антиподами, но в чём-то — зеркальными отражениями. Оба — мечтатели, одержимые своей идеей фикс.
Только я знал, чем кончится его мечта. А о своей — был намерен позаботиться лично. Домой я шёл не с чувством тревоги, а с холодной, железной решимостью. Игра только начиналась, и ставки в ней были выше, чем когда-либо.
Возвращался домой я при помощи найденного извозчика. Осень вступила в свои права уже полностью, и понемногу город стал постепенно превращаться в одну сплошную лужу. Я же думал о том, что очень скоро страну потрясёт в общем-то мелкое, но очень важное восстание, которое окажет сильнейшее влияние на корону государя России и всю её будущую политику.
Встреча с Пестелем перевернула восприятие реальности. Теперь абстрактные исторические фигуры обрели плоть, голос, острый ум и фатальную убеждённость. Я сидел в темноте, наблюдая, как фонари мелькают за стёклами, и мой мозг, отточенный на оценке рисков и управленческих решениях, автоматически начал анализировать явление «декабристов» не как романтическую легенду, а как типичный бизнес-проект с катастрофическим портфелем рисков.
Прибыв в кабинет, я не стал спать. Достал чистый лист и карандаш. Сверху вывел: «Факторы. Восстание 1825 года». Ниже — два столбца: «Цели» и «Реализация/Последствия». Это был мой привычный метод — разложить любую проблему на составляющие, чтобы увидеть системные сбои.
В колонку целей я вписал: отмена крепостного права, конституция, реформы суда, армии, возможно республика. Благие намерения. С точки зрения стратегии — попытка модернизации устаревшей, неэффективной системы. Однако, оценивая «команду проекта», я видел критичные недостатки. Узкая социальная база — почти исключительно дворянская офицерская элита. Полное отсутствие поддержки в народе и среди купечества. Нет единого, детального плана действий после предполагаемого успеха — только общие манифесты. Чудовищные просчёты в операционном планировании: выступление было плохо скоординировано, не захвачены ключевые узлы управления и связи, отсутствовал чёткий сценарий работы с верными правительству войсками.