Я отложил карандаш, подошёл к окну. Город спал. Именно в этих улицах, на этой Сенатской площади, через восемь лет прольётся кровь и рухнут судьбы. Ирония была в том, что я видел провал этой «операции» ещё до её начала. Они были блестящими теоретиками, но ужасными практиками. Их главная ошибка — ставка на военный переворот силами части гвардии без создания альтернативной административной структуры. Это как попытка захватить завод, переманив пару начальников цехов, не имея ни инженеров, ни технологии, ни плана запуска конвейера.
И самое страшное — последствия. Я мысленно заполнил правую колонку. Жёсткая реакция. Николай I, напуганный до глубины души, начнёт закручивать гайки с силой, невиданной даже при Александре. Тридцать лет консервации, контроля, полицейского надзора. Прекращение любых серьёзных разговоров о реформах. Подавление инакомыслия. Идеалы, за которые они боролись, будут отброшены на десятилетия назад. Их жертва окажется не только напрасной, но и контрпродуктивной. Они хотели ускорить прогресс — своими действиями они его катастрофически замедлили.
Возник соблазн. Острый, как лезвие. Я знал имена, даты, места собраний. Несколько продуманных действий — анонимное письмо, намёк нужному человеку, даже просто откровенный разговор с Пестелем, подкреплённый моими знаниями о провале подобных переворотов в других странах — и история могла качнуться в иную сторону. Можно было попытаться стать серым кардиналом, направив их энергию в иное русло, сделав из заговора более прагматичное движение давления на власть через экономические рычаги.
Я сел обратно за стол, начал набрасывать возможные сценарии вмешательства. Но каждый раз анализ показывал лавинообразный рост непредсказуемости. Предупредить власти — значит обречь на смерть или каторгу, пожалуй, самых светлых умов эпохи, включая того же Пестеля. Попытаться переиграть заговор изнутри, не имея своего влияния в этой среде и будучи купцом, — самоубийственно. Любая активность создавала «эффект бабочки». Спасение декабристов могло привести к более кровавому и хаотичному выступлению позже. Их устранение от дел могло открыть путь другим, ещё более радикальным силам. А самое главное — это отвлекало колоссальные ресурсы, время и энергию от моего основного проекта.
Я разорвал листок с анализом и сжёг его в пламени свечи. Пепел стряхнул в пепельницу. Решение было холодным и безэмоциональным, как отказ от убыточного актива. Я не мог спасти их, не подвергая опасности единственный шанс построить своё. История декабристов была уже написана, и её кровавый финал стал необходимой горькой прививкой для империи, как бы цинично это ни звучало. Их поражение создавало тот самый консервативный, но стабильный фон, в котором я мог действовать следующие десять лет. При Николае будет порядок, пусть и душный. Порядок, который позволит накапливать капитал, строить корабли, вести переговоры с РАК.
Я не был здесь, чтобы играть в политику. Я был здесь, чтобы строить. Моя битва происходила не на мостовых Петербурга, а на верфях, в цехах, в кабинетах снабженцев, на картах неисследованного побережья. Пестель и его товарищи сражались за душу России. Я же сражался за её тело — за новые земли, ресурсы, экономическую мощь. Наше противостояние было иллюзией, мы занимались принципиально разным делом.
Улёгшись на кровать, так и не смог уснуть. Встреча с Пестелем оставила после себя странный осадок — смесь интеллектуального восхищения и леденящей тревоги. Этот человек был безусловным гением стратегии, но его гений был направлен на взрыв самой основы этого мира. Я сидел в темноте кабинета, глядя на потухшие угли в камине, и мысленно раскладывал свою позицию как шахматную доску.
С одной стороны — Аракчеев, олицетворение грубой, консервативной, но стабильной силы системы, которую я научился использовать как трамплин. С другой — Пестель, ураган, мечтающий смести эту систему в тартарары, чтобы на её месте возвести идеальный, по его мнению, чертог. А я — между ними. Не союзник ни тем, ни другим, а прагматик, строящий свой ковчег, чтобы уплыть от грядущего потопа. Опасность была в том, что волны этого потопа могли накрыть меня ещё на стапеле.
Дверь скрипнула. В проёме, освещённая свечой в подсвечнике, стояла фигура отца в ночном халате.
— Не спится? — его голос прозвучал хрипло от сна.
— Мысли одолевают, отец.
Олег Рыбин вошёл, тяжело опустился в кресло напротив. — Опять твоя Америка? Или что-то новое?