Он помолчал, давая словам проникнуть. Я продолжал есть, мысленно анализируя информацию. Логистические проблемы: задержка из-за погоды, срыв поставок сырья, воровство на производстве, ценовой сговор конкурентов. Стандартный набор бизнес-вызовов, знакомый до боли. Только инструменты для решения — другие, а ставки, возможно, выше. Просчёт мог привести не к потере бонуса, а к разорению и долговой яме.
— Я понимаю, отец, — сказал я наконец, отодвинув пустую миску. — Но… голова ещё не совсем ясная. В бреду всё перепуталось. Дайте срок прийти в себя, осмотреться.
Рыбин нахмурился, постучал толстыми пальцами по столу.
— Срок. Время-то не бесконечное. Тебе уж двадцать один. Пора бы уже в дела вникать по-настоящему, а не так, чтобы от нечего делать счёта пересматривать. Я не молод, здоровье пошаливает. Кому всё оставлю? Младшему брату твоему, Мишке? Он ещё щенок по всем меркам. Ты старший — на тебе и за дел продолжение ответственность.
В его словах звучала не просто деловая необходимость, а глубокая, выстраданная тревога. Дело всей его жизни могло рассыпаться, если не найти надёжные руки для передачи. Мой новый отец смотрел на меня не как на союзника, а как на последнюю надежду, которая только что очнулась от смертельной болезни и смотрит в мир чужими, зелёными глазами.
Внутри всё сжалось. Старая тоска по чему-то настоящему, по делу, где от твоего решения что-то зависит, столкнулась с животным страхом провала. Но страх был привычным топливом. В нём я узнавал себя.
— Отец, — начал я осторожно, глядя ему прямо в глаза. — Я не отрекаюсь, но мне время нужно. Как только, то сразу.
Глава 2
Освоение началось с малого — с попытки заставить это новое, чуждое тело подчиняться. После разговора с отцом я вернулся в свою комнату, закрыв за собой тяжелую дубовую дверь. Первым делом подошёл к столу. Стопка чистых бумаг, охапка очинённых гусиных перьев, ажурная чернильница. Нужно было понять, как думал, как писал и как работал Павел Рыбин. Присел на стул, подбитый мягкой подушкой, взял в руки один из листов, исписанных рукой настоящего хозяина этого тела. Угловатые, уверенные буквы, размашистые росчерки неплохо обученного человека. Стиль деловой, но с налётом той самой витиеватости, свойственной эпохе и обученности в специализированных местах. Я попытался скопировать первую строку.
Перо оказалось коварным инструментом. Оно скрипело, цеплялось за шероховатую бумагу, оставляло то жирные кляксы, то едва заметные паутинки букв, которые и под лупой было не разглядеть. Пальцы непривычные, деревянные, чужие, не были привычны к такому хвату, отчего быстро заныли. Я испортил несколько листов, покрывая их корявыми, неровными строчками и бесформенными чернильными пятнами. Глухое раздражение постепенно начало копиться внутри, концентрируясь под сердцем. В моём мире любое действие имело алгоритм, отработанный до самого автоматизма. Здесь же каждый штрих требовал усилия и страшной концентрации, которые меня истощали.
Взяв следующий чистый лист, я намеренно замедлился. Сначала просто выводил элементы букв, стараясь запомнить наклон, нажим. Потом — отдельные слова, затем короткие фразы. Получалось плохо. Рука дрожала от непривычного напряжения, строки плясали. Ощущение было откровенно унизительным: мой разум, привыкший оперировать сложными моделями, не смог справиться с примитивной, но абсолютно чужой для меня мелкой моторикой. После десятка очередных клякс я отшвырнул перо. Оно проскользило по столу, оставляя за собой прерывистый след.
Мой взгляд упал на узкую деревянную шкатулку, стоявшую в углу стола. Открыл её. Внутри, среди прочих канцелярских мелочей, лежало несколько заострённых палочек графита, аккуратно обёрнутых в шнур. Карандаши. Примитивные, но знакомые. Взял один, ощутил его шершавый, несовершенный вес. Попробовал сделать отметку на черновике. Линия получилась чёткой, подконтрольной, без подтёков. Облегчённо выдохнул. С этого и начну. Да, эти карандаши не шли ни в какое сравнение со своими собратьями из моего времени — ни в удобстве, ни в крепости, — но предмет был уж слишком знакомым. Знай, води себе линии. Главное — вовремя подтачивать и не давить слишком сильно, чтобы кончик не обломился, а в остальном — просто идеальный инструмент для письма.
Следующие дни превратились в методичную рутину. Утром — короткий, немногословный завтрак с семьёй, где я больше слушал, чем говорил. Затем — уединение в комнате за изучением бумаг Павла и тренировкой почерка. Я составлял списки, выписывал имена, даты, суммы, ключевые контракты и долги. Мозг, отточенный на анализе больших данных, жадно впитывал разрозненные факты, выстраивая из них картину бизнеса Рыбиных. Основные активы: два небольших парусных судна для каботажных перевозок по Балтике, доля в пеньковом заводе под Псковом, несколько доходных домов в менее престижных районах Петербурга, сеть поставок льна и пеньки с ярмарок Нижнего Новгорода. Проблемы, как и говорил отец, были типичны для эпохи: зависимость от капризов природы и состояния дорог, воровство приказчиков, давление более крупных игроков. Цифры не были самыми высокими из тех, которые я видел в своей жизни, однако семейство было вполне себе состоятельным.