— Чтобы новое начало было чистым, — сказал я.
Он кивнул, ничего не ответив, но в его взгляде мелькнула слабая искорка чего-то, кроме тоски. Этих людей — Степана, Ульяну, Игната и их двух малых детей — я уже мысленно видел в будущем поселении: кузница и столярная мастерская в первый же год были бы обеспечены.
Всех выкупленных немедленно переправляли в Петербург. Отец, хотя и кряхтел по поводу дополнительных хлопот и расходов, предоставил в моё распоряжение два своих доходных дома на окраинах города. Это были простые, но крепкие деревянные здания, обычно сдававшиеся внаём мастеровым. Я приказал освободить их, организовав временные общежития для семей. Комнаты были тесными, но чистыми; для больших семей снимали смежные помещения. Закупкой провианта занялся специально нанятый приказчик — тот же самый, что вёл дела со складом оружия. Он закупал муку, крупу, солонину, рыбу, капусту оптом, строго по нормам, которые я установил: чтобы люди были сыты, но без излишеств. Питание было общей задачей: женщины поочерёдно готовили на всех в общих кухнях-пристройках. Я ввёл простое правило: порядок и чистота в помещениях поддерживаются самими жильцами, за этим следит выбранный староста из их же среды.
Первые дни были самыми сложными. Люди прибывали растерянные, напуганные, не понимающие, что их ждёт. Многие плакали, прощаясь со старой жизнью, даже кабальной. Я лично встречал каждую новую партию, проводил короткие сходы. Говорил прямо, без сладких обещаний: я их новый «хозяин», выкупленный у прежних господ. Но хозяин особый. Сейчас они здесь, в городе, на временном содержании. Весной или летом предстоит долгий путь — сначала по России, потом морем. Цель — новые, свободные земли в тёплом краю за океаном. Там не будет барщины и оброка в привычном виде. Будет общая земля, общий труд на первых порах, а затем — наделы в частное пользование. Защита, инструмент, семена — от меня. Труд — от них. Кто не согласен — может остаться здесь, но будет продан обратно или отрабатывать свой выкуп на моих петербургских предприятиях. Жестокая, но необходимая ясность.
Большинство, после минутного шока, соглашались. Альтернатива — возврат в неволю или каторжный труд на фабрике — была хуже. Особенно убедительно звучало для них слово «земля». Свой надел. Этого хватало, чтобы заглушить страх перед неизвестностью. Я сразу же начал формировать из них подобие общины. Назначил временных старост из наиболее грамотных и авторитетных — часто это были старшие в больших семьях или отставные солдаты, попадавшие в партии. Им в помощники дал Лукова, который начал проводить что-то вроде вводных занятий: основы дисциплины, санитарии, объяснял, что такое долгий поход, к чему нужно быть готовым.
Параллельно с заселением я организовал медицинский осмотр. Пригласил за умеренную плату двух фельдшеров, которые обходили бараки, выявляли больных, особенно с заразными заболеваниями. Таких оказалось немного, но несколько человек с признаками чахотки и тяжёлыми хроническими недугами пришлось изолировать и позже, с большими сложностями, вернуть продавцам или пристроить в богадельни — в экспедицию они были непригодны. Это вызвало ропот и слёзы, но я стоял на своём: колонии нужны были сильные руки, а не лишние рты и источники инфекции.
Через три недели активных поисков и переговоров в двух доходных домах разместилось около шестидесяти душ — мужчин, женщин, детей. Получился своеобразный человеческий капитал, пёстрый, но уже отчасти структурированный. Я заказывал для них простую, но тёплую и крепкую дорожную одежду и обувь, начинал формировать обозное имущество — котлы, топоры, пилы, вёдра. Каждую семью или артель ремесленников вносил в отдельный реестр, примечая их особенности.
Однажды вечером, обходя бараки, я застал неожиданную картину. В одном из общих помещений, где обычно царила унылая тишина или плач детей, собралась кучка мужчин. Посредине на табурете сидел старый кузнец Игнат, тот самый, выкупленный у Карташёва. Он не говорил, он — ковал. Вернее, имитировал работу у небольшого переносного горна, который я приказал поставить для тренировок и ремонта инструмента. Ритмичный, условный стук его молота по наковальне притягивал взгляды. Люди смотрели не на огонь, которого не было, а на его уверенные, привычные движения. В этом был намёк на нормальность, на знакомое ремесло, на то, что в этом хаосе переселения оставалось твёрдой и понятной точкой опоры. Его сын Степан, плотник, сидел рядом, что-то строгал большим ножом по обрубку дерева, показывая другому мужику правильный хват. Возникла маленькая, стихийная мастерская.