Его спокойствие лопнуло, обнажив пласт фанатичной, убеждённой ненависти. Не ко мне лично — к тому, что я олицетворял в его глазах: успешное, беспринципное сотрудничество с режимом.
— Моя «детская игра», — прошипел я, чувствуя, как гнев начинает перебивать страх и боль, — может дать России больше, чем все ваши тайные собрания! Вы хотите всё сломать, устроив бойню, последствия которой предсказать не можете! Я строю! Создаю производства, рабочие места, товары! Скольких вы отпустили на волю⁈ Я сделал свободными гораздо больше, чем любой из ваших свободолюбцев, что якобы ратуют за Россию, свободную от гнёта помещиков! — Я выдохнул, чувствуя, как закипаю. — А колония — это не игра! Это новый рынок, новые ресурсы, укрепление позиций! И да, для этого мне нужны деньги и покровительство. Аракчеев их даёт. Ваши единомышленники могут только критиковать и строить планы в кулуарах!
Последние слова я выкрикнул, сорвавшись. Тишина, наступившая после этого, была оглушительной. Пестель смотрел на меня, и в его взгляде не было ни злобы, ни разочарования. Было холодное, почти лабораторное разочарование. Как будто опыт не дал ожидаемого результата.
— Значит, так, — тихо произнёс он. — Вы сознательно выбрали сторону тюремщиков. Не по неведению, а по расчёту. Вы предпочитаете быть полезным винтиком в машине угнетения, чем рискнуть всем ради идеи свободы. Жаль. В вас пропадает деловая хватка. Но она поставлена на службу злу.
— Свобода, которую вы предлагаете, ведёт к хаосу, — уже спокойнее сказал я, чувствуя опустошение. — Я видел… я читал, к чему приводят такие резкие скачки. За вашу свободу заплатят кровью тысячи. И не факт, что получат её.
— Лучше умереть стоя, чем жить на коленях, — отрезал Пестель. Он больше не смотрел на меня как на собеседника. Я стал для него просто предметом, проблемой, которую предстояло решить. Он развернулся и кивнул охраннику у двери. — Володя, следи. Не разговаривай с ним. Дам дальнейшие указания позже.
Он вышел, не оглянувшись. Дверь закрылась, ключ повернулся дважды. Охранник Володя тяжело вздохнул на своём месте и уставился в пол. Я остался один со своим бессильным гневом, болью и чётким пониманием: Пестель не станет меня убивать просто так. Я — актив, информация, потенциальный источник финансирования или разменная монета. Но и выпускать — слишком рискованно. Значит, меня будут держать здесь, пока не решат, что со мной делать. А решения в тайных обществах принимаются долго.
Шанс был только один — бежать. Сейчас.
Я снова начал работать запястьями. Движения были крошечными, маскируемыми под попытки найти удобное положение на стуле. Шнур был толстым, из грубого волокна, но узел был действительно не мастеровитым. Петля. Если вывернуть большие пальцы и сделать резкий рывок вниз… Боль стала моим союзником. Каждое движение раздирало кожу, но я чувствовал, как петля понемногу расширяется, как шнур слабеет.
Я украдкой наблюдал за Володей. Он был не молод, с обрюзгшим лицом и тяжёлым взглядом. Человек, привыкший к долгому, скучному дежурству. После ухода Пестеля его бдительность, и без того невысокая, окончательно притупилась. Он зевнул, почесал щеку, потом склонил голову. Через несколько минут его дыхание стало глубоким и ровным. Он задремал.
Адреналин ударил в кровь, прочищая голову. Теперь или никогда. Я перестал скрывать движения. Свёл лопатки, напряг все мышцы рук и плеч и рванул вперёд и вниз изо всех сил. Жгучая боль пронзила запястья, что-то хрустнуло — может, шнур, а может, моя кость. Но петля соскользнула, разжалась! Правая кисть вырвалась на свободу, за ней, с ещё большим усилием, левая. Руки онемели, пронзительные иглы побежали от плеч к кончикам пальцев. Я не стал терять ни секунды.
Ноги. Шнур на лодыжках был туже, узлы — крепче, да и положение неудобное. Но теперь я мог использовать руки. Наклонившись, я начал лихорадочно щупать узлы. Они были сложными, тугими, такими, что делают либо моряки, либо профессиональные похитители, а может, и вовсе всё вместе. Пальцы, плохо слушавшиеся от онемения, скользили. Я стиснул зубы, заставляя их работать. Мысль о том, что стражник может проснуться в любую секунду, заставляла сердце биться так, что казалось, его услышат наверху.
Узел на правой ноге поддался первым. Я распутал его, чувствуя, как кровь хлынула в затекшую ступню, вызывая новую волну мучительного покалывания. Левая нога отняла ещё полминуты — шнур там был намотан несколько раз. Наконец, и она была свободна. Я был привязан теперь только к стулу, но мог встать.