Затем — звуки. Не приглушённый городской гул, а какофония, лишённая всякой звукоизоляции. Грохот колёс по булыжнику, резкие окрики извозчиков, лай собак, скрип флюгеров, колокольный звон с десятка церквей, сливающийся в неравномерный, давящий перезвон. Голоса — громкие, грубые, с резкими интонациями. Тишины не было вообще. Она оказалась вычеркнутой из реальности этого мира.
И наконец — визуальный хаос. Петербург начала девятнадцатого века был монументален и убог одновременно. Мы выехали с тихой, пыльной улицы на Васильевский остров и двинулись к центру. Величественные фасады дворцов и административных зданий вдоль набережных поражали размахом и строгой красотой. Но стоило свернуть в боковую улицу, как открывалась иная картина. Узкие, кривые переулки, застроенные двухэтажными деревянными домами, почерневшими от сырости. Мостовая, если её можно было так назвать, превращалась в месиво из грязи, отбросов и нечистот, через которые были кое-как переброшены шаткие мостки. Люди разных сословий перемешивались в этом кипящем котле: офицеры в блестящих мундирах, чиновники в сюртуках, купцы в длиннополых кафтанах, мастеровые в засаленных рубахах, нищие в лохмотьях.
Степан, не оборачиваясь на меня, вёл лошадь, ловко лавируя между ямами и пешеходами, виртуозно уклоняясь от дорожных выбоин. Я же молча вертел головой по сторонам, стараясь сканировать всю местность вокруг. Мой современный взгляд, «отравленный» комфортом двадцать первого века, фиксировал ужасающие детали. Общественные колодцы стояли в нескольких шагах от открытых сточных канав. Дети играли в лужах с мутной водой. Воздух над каналами буквально дрожал от мириад мошек. На площадях у церквей толпились калеки и попрошайки, протягивая руки к прохожим. Я видел, как один калека, опирающийся на костыли, шагал по площади, безмолвно шепча молитвы. Нога у него была лишь одна, штанина над второй просто трепыхалась оборванными краями и нитками. В этой одежде я сумел рассмотреть ещё и солдатскую форму, истлевшую и обесцветившуюся. Наполеон был разгромлен, но следы войны с маленьким корсиканцем продолжали краснеть отметинами на теле российского народа.
Богатые кареты с гербами на дверцах, запряжённые породистыми рысаками, пролетали мимо, не замедляя хода, обдавая грязью тех, кто не успевал отскочить. Никто не извинялся — телеги продолжали ехать спокойно.
Историк во мне сухо констатировал: так оно и было. Без канализации, без системы общественного здравоохранения, при крепостном праве и чудовищном разрыве между верхами и низами. Романтический ореол «золотого века» русской культуры рассыпался, столкнувшись с физической реальностью грязи, вони и социальной жестокости. Сердце сжималось от беспомощного возмущения, но разум тут же гасил этот порыв. Изменить эту страну, эту систему? Нереально. Для этого нужны не управленческие навыки, а революция. А я не революционер. Я — профессиональный логист.
Мы доехали до одного из наших складов у Сенной площади. Деревянное, покосившееся строение, от которого пахло пенькой, дёгтем и крысами. Приказчик, тощий, с испуганными глазами, начал заискивающе докладывать о проблемах с поставками, путаясь в показаниях. Я, не повышая голоса, задал ему несколько конкретных вопросов по объёмам хранимого товара, движению накладных, условиям контракта с перевозчиками. Он растерялся ещё больше, запинаясь и противореча сам себе. Стало ясно — воровал, причём без особой хитрости. Внутри всё похолодело от знакомого, почти ностальгического чувства — вот он, классический вызов. Не абстрактные KPI, а конкретная проблема, требующая решения здесь и сейчас.
Не дав приказчику опомниться, я коротко отдал распоряжение: в течение суток предоставить подробнейшую опись всего имущества на складе с приложением всех документов за последний квартал. В голосе прозвучали стальные нотки, не оставляющие места для возражений. Мужик побледнел и засуетился.
Потом была поездка к нашему доходному дому на Фонтанке. Дом, некогда крепкий, теперь выглядел обшарпанным. Жильцы — мелкие чиновники, ремесленники — жаловались на протекающую крышу, сломанные печи, наглого домоуправителя, который собирал плату, но ничего не чинил. Я обошёл двор, заглянул в подвал, затопленный нечистотами, поговорил с несколькими жильцами, запоминая лица и слова. Возмущение кипело, но уже другого рода — не социальное, а профессиональное. Безобразие. Недопустимые потери доходов из-за халатности и воровства.
Мы ехали дальше, к окраинам, где располагалась наша доля в том самом пеньковом заводе. Район был ещё беднее, воздух едкий от фабричного дыма. Убогие домишки, пьяные фигуры у кабаков, бледные, измождённые лица. Картина тотальной безнадёжности. И на фоне этого — аккуратные, с иголочки, особняки новых богачей, отгородившиеся от окружающей нищеты высокими заборами.