Надежда на это была, но уверенности не было. Я знал историческую одержимость Пестеля. Однако сейчас у меня не оставалось иного выбора, кроме как действовать в логике принятого решения. Мы сделали ход. Теперь нужно было наблюдать за ответной реакцией и быть готовым ко всему.
В город вернулись уже в сумерках. Я расплатился с людьми Лукова щедро, как и обещал, добавив сверху за чёткость исполнения. Они растворились в питерских улицах так же незаметно, как и появились. Луков отправился проверять посты и охрану на объектах. Я же, чувствуя смертельную усталость, отправился домой.
Отец встретил меня в прихожей. Он молча осмотрел с ног до головы, заметив следы снега на сапогах и усталые морщины у глаз.
— Дела уладил? — спросил он нейтрально.
— Надеюсь, что да, — ответил я, снимая промокший тулуп.
Я вычеркнул Павла Ивановича Пестеля из списка текущих угроз. Теперь все ресурсы, всё внимание, вся воля должны были быть направлены на один-единственный проект. Зима в самом разгаре, но весенняя навигация не за горами. Пора было переходить к финальной стадии: покупке или заказу кораблей. И для этого новый статус купца первой гильдии открывал необходимые двери. Начиналась самая сложная и дорогая часть пути. Но после ледяного подвала и свиста штуцерных пуль в зимнем лесу даже переговоры с верфями и банкирами казались делом почти приятным и уж точно предсказуемым. Я отпил вина, слушая шум голосов в зале, и почувствовал не радость, а холодную, стальную решимость. Игра продолжалась, и фигуры на доске медленно, но верно занимали нужные позиции. Скоро — очень скоро — предстояло сделать самый главный ход.
Глава 19
Получение официальной грамоты, переводящей дом Рыбиных в первую купеческую гильдию, оказалось процедурой торжественной и одновременно бюрократически сухой. Мы с отцом в парадных, тщательно отутюженных костюмах отправились в здание городской управы. В просторном, но мрачноватом зале под потускневшими портретами императоров нас уже ждали чиновники в форменных мундирах и несколько старшин гильдии с важными, подчёркнуто серьёзными лицами. Воздух пах пылью, старым деревом и чернилами.
Церемония прошла по отработанному сценарию: вступительное слово председателя о почётной обязанности и доверии, монотонное зачитывание текста грамоты, обмен подписанными экземплярами. Отец, Олег Рыбин, держался с незнакомой мне ранее степенностью, его обычная деловая хватка уступила место почти патриархальной величавости. Он произнёс короткую, благодарственную речь, грамотно вставив в неё верноподданнические формулы и упоминание о пользе для отечества. Аплодисменты были сдержанными, но искренними. В глазах присутствующих купцов я читал не только формальное уважение, но и живой, профессиональный интерес, смешанный с завистью. Наш стремительный взлёт за последние месяцы не остался незамеченным.
После официальной части последовал небольшой фуршет с неизменными холодными закусками, вином и разговорами. Отец купался в лучах признания, ловко отвечая на поздравления и осторожные расспросы о планах. Я же, держась чуть в стороне, наблюдал и анализировал. Этот новый статус был не просто бумажкой. Он ощутимо менял вес нашей фигуры на игровой доске. Теперь открывались двери в кабинеты более высоких чиновников, появлялся доступ к кредитным линиям Императорского коммерческого банка, а главное — снимались многие ограничения на морскую торговлю. Мысли уже опережали события, выстраивая логистические цепочки от невских причалов к далёкому американскому берегу.
Обратный путь домой мы проделали почти молча, каждый погружённый в свои мысли. Отец смотрел в запотевшее окно кареты, время от времени проводя пальцами по бархатному футляру, в котором лежала грамота. В его молчании чувствовалась не усталость, а глубокое, почти торжественное удовлетворение. Достижение, к которому он шёл долгие годы обычной, размеренной торговли, было неожиданно перекрыто нашим с ним бешеным рывком. Это был его триумф не меньше, чем мой.
Войдя в дом, он не стал раздеваться, а жестом велел мне следовать за собой в кабинет. Там, не садясь за свой массивный письменный стол, он отпер потайной ящик в нижней части резного шкафа. Действовал он неторопливо, с какой-то особой значительностью. Из ящика он извлёк не привычный кошелёк или шкатулку, а большой, плотный холщовый мешок, туго набитый. Без лишних слов он поставил его на стол с глухим, весомым стуком.