Андрей Андреевич Луков исчез сразу после доклада, не сказав ни слова. Я знал, куда он отправился, и не стал его удерживать. Он взял лошадь из конюшни и уехал в сторону Смоленского кладбища. Его шинель скрыла в темноте строгую, подтянутую фигуру, но в спине читалась непривычная тяжесть, не физическая, а иного свойства. Он провёл ту ночь у могил своих боевых товарищей — тех, с кем прошёл через огонь и медные трубы наполеоновских кампаний. Человек, привыкший к дисциплине и сдержанности, он не плакал и не произносил вслух прощальных речей. Он просто сидел на холодном, заснеженном камне, время от времени поправляя на могильных холмиках обледеневшие ветки ели. В его памяти оживали лица, голоса, эпизоды, давно похороненные под слоем повседневных забот. Он прощался не с мёртвыми — он прощался с частью себя, с тем молодым штабс-капитаном, который остался там, на полях сражений. Отныне его война будет иной — за выживание на чужом берегу. Перед рассветом он встал, отряхнул снег с пол шинели, и отдал честь молча, по-уставному чётко. Затем развернулся и пошёл прочь, его шаги в промёрзшей тишине кладбища звучали твёрдо и одиноко. Возвращался он уже другим — без груза, но и без иллюзий. Его долг теперь лежал впереди.
Марков отпросился раньше. Он ушёл в свою маленькую комнату в доходном доме, которую почти не покидал последние недели, будучи поглощён работой. Там, при свете сальной свечи, он достал чистый лист бумаги, обмакнул перо в чернильницу и замер. Прошло несколько минут, прежде чем он начал писать. Письмо профессору Воронцову выходило сухим, почти протокольным — по форме. Он отчитывался о завершении подготовки медицинской части, перечислял основные закупки, благодарил за полученное образование. Но между строк, в скупых, тщательно выверенных фразах, сквозило нечто большее. Благодарность за науку, которая теперь будет применена не в душных палатах столичной клиники, а в полевых условиях, где от решений зависит жизнь. Признание, пусть и не выраженное прямо, что жёсткая школа профессора дала ему ту самую основательность, которая теперь была необходима. И скрытый вызов — доказательство, что ученик состоялся и готов к самостоятельной работе. Он не просил ничего и не извинялся за свой выбор. Закончив, Марков аккуратно сложил лист, запечатал его сургучом без личной печати и положил на стол. Он знал, что отправит письмо уже из Кронштадта, с оказией. Этот жест был необходим не Воронцову, а ему самому — чтобы поставить точку в прошлой жизни, в роли вечного ученика, и развернуться лицом к новой роли — главного врача колонии.
В доме отца тем временем готовились к ужину. Старший Рыбин отдал распоряжения тихо, без обычной деловой суеты. Стол накрыли в малой столовой, куда редко заходили посторонние. Пригласили лишь самых близких: моего младшего брата Мишу, маленького, с ещё не оформившимися, но уже серьёзными чертами лица, сестру Анну, семнадцати лет, с тихим, внимательным взглядом и руками, привыкшими больше к вышиванию, чем к мирским тревогам. Из деловых партнёров был только Василий Подгорный, с которым нас связывали не просто контракты на мыло, а взаимное уважение, выросшее из честного партнёрства. Капитанов — Крутова и братьев Трофимовых — также попросили прийти, но без парадных мундиров.
Я прибыл одним из последних, скинув на руки слуги промороженную дорожную шинель. В доме пахло воском, жареной дичью и тёплым хлебом — запахами детства, которые сейчас казались одновременно близкими и чужими. Отец встретил меня у порога, молча положил тяжёлую руку на плечо, слегка сжал и отпустил. В его взгляде не было ни восторга, ни печали — лишь глубокая, сосредоточенная оценка, будто он в последний раз сверял образ сына с неким внутренним эталоном.
Ужин прошёл без излишней церемониальности. Говорили мало, в основном о практических вещах: о погоде, о состоянии льда в заливе, о последних новостях из порта. Но под этой поверхностной беседой текла иная, незримая река. Когда подали десерт — простые печёные яблоки с мёдом, — отец негромко позвонил в серебряный колокольчик.
— Ну что ж, — произнёс он, обводя взглядом стол. — Завтра хлопот будет выше головы. Сегодня же давайте скажем то, что должно быть сказано. Без пафоса. По порядку.
Первым поднял свой бокал с тёмным, густым вином Василий Подгорный. Его круглое, обычно оживлённое лицо было непривычно серьёзным.
— Павел Олегович, — начал он, глядя прямо на меня. — Мы с тобой начинали с поставок мыла. Ты тогда казался мне просто сыном удачливого партнёра, ещё одним купчиком с амбициями. Но ты оказался стратегом. Ты не просто продавал товар — ты создавал потребность. И сейчас ты делаешь то же самое, только масштаб иной. Я провожал в дальний путь многих — товар, корабли, людей. Но впервые провожаю целую идею. За удачу. За то, чтобы твой расчёт, как всегда, оказался верным. И чтобы оттуда, из-за океана, пошли корабли не только с твоими письмами, но и с новыми товарами. Мне уже есть где их продавать. — Он отпил, поставил бокал и, кряхтя, достал из-под стола длинный, узкий футляр из тёмного дерева, украшенный простой бронзовой инкрустацией. — Держи. На дорогу.