Я открыл футляр. В нём, на бархатном ложе, лежал роскошный набор письменных принадлежностей: тяжёлое пресс-папье из малахита, серебряная чернильница с гербом Российской империи, несколько гусиных перьев с идеально заточенными наконечниками и плотная бумага с водяными знаками. Вещь дорогая, статусная, но подаренная без тени показухи — как инструмент для работы.
— Чтобы договоры с новыми партнёрами писались на хорошей бумаге, — пояснил Подгорный, и в его глазах мелькнула деловая жилка. — И чтобы помнил о старых.
Капитан Крутов поднялся следующим. Он держал свой бокал так, будто это был штурвал.
— Моряки — народ суеверный. Много говоришь — накаркаешь. Скажу коротко. Корабли готовы. Экипажи готовы. Карты проверены. Остальное — дело ветра и нашего умения. За ясный горизонт. За попутный бриз. И за то, чтобы киль всегда был крепче, чем волна. — Он выпил залпом, чётко поставил бокал и сел. Его тост был не пожеланием, а констатацией готовности.
Братья Трофимовы, обычно такие разные — Артём порывистый, Сидор сдержанный, — на сей раз встали вместе.
— За «Надежду» и «Удалого», — сказал Сидор от их имени. — Чтобы оправдали свои имена.
Затем поднялся Миша. Он заметно нервничал, пальцы сжимали край стола.
— Павел… Я… я буду здесь стараться. Помогать отцу. Учиться. Чтобы, когда ты вернёшься… — он запнулся, покраснел, затем выпалил: — Чтобы ты мог мной гордиться. И чтобы там, у тебя, всё получилось.
Анна не вставала. Она лишь подняла свой маленький бокал с морсом и тихо, но внятно сказала:
— За твоё здоровье, брат. И за тех, кто пойдёт с тобой. Буду молиться. Каждый день.
Последним поднялся отец. Он не торопился. Его взгляд обошёл всех присутствующих, задержался на мне, затем вернулся к бокалу, который он держал двумя руками, как бы взвешивая не только его, но и всё, что было связано с этим моментом.
— Я не буду говорить о риске. Ты его знаешь лучше меня, — начал он. — Не буду говорить о выгоде. Она или будет, или нет. Скажу о деле. Дело — это то, что остаётся, когда тебя уже нет. Дом, фабрика, корабль, поселение. Это то, во что ты вложил ум, руки и душу. Ты, Павел, затеял самое большое дело в истории нашей семьи. Не по деньгам — по размаху. Я дал тебе средства и… свободу действий. Теперь всё в твоих руках. Так пусть эти руки будут твёрды, ум — ясен, а воля — крепка. За дело. За то, чтобы оно состоялось. — Он отпил медленно, до дна, и поставил бокал со стуком, который прозвучал в тишине комнаты как точка.
После ужина гости постепенно разошлись. Подгорный ещё раз крепко обнял меня, что-то буркнул на ухо отцу и, кутаясь в шубу, укатил в своих санях. Капитаны, обменявшись со мной короткими, деловыми взглядами, отбыли на верфь — ночной дозор и последние проверки не отменялись. Миша и Анна удалились, бросив на прощание взгляды, полные смеси восхищения и тревоги.
Я остался с отцом в его кабинете. Мы посидели молча несколько минут. Он что-то перебирал в ящике стола, потом вынул небольшой кожаный мешочек, туго затянутый шнурком.
— Возьми. На самый чёрный день. Не в общую кассу. Для себя. — В мешочке мягко звякнуло золото. — И письма матери. Она просила передать.
Я взял мешочек и несколько аккуратно сложенных и запечатанных писем. Кивнул.
— Спасибо.
— Не за что. Иди. У тебя ещё дела.
Я вышел из дома не через парадный ход, а через черный, ведущий в сад. Морозный воздух обжёг лёгкие. Небо было чистым, чёрным, усыпанным холодными, не мерцающими, а колюче сверкающими звёздами. Я не сел в поджидавшие сани, а махнул Степану, чтобы он ехал домой, и сам пошёл пешком, без определённой цели.
Ноги сами вынесли меня на набережную Невы. Широкое, скованное льдом пространство реки лежало внизу, как тёмный, неподвижный путь. На том берегу, в окнах дворцов и особняков, горели огни — жёлтые, тёплые, жилые. Они отражались в полированной чёрной поверхности льда длинными, дрожащими столбами, уходящими вглубь, будто в другое, перевёрнутое измерение. Я остановился, опёршись на холодный гранит парапета.