Может быть стоит сейчас написать письмо на имя Аракчеева? Человек он резкий, способный к стремительным решениям, что становилось понятно по тому, как давились выступления внутри солдатских поселений. Быть может, если у меня получится организовать уничтожение будущих декабристских ячеек? Нет, слишком опасно. И пусть до меня они не ещё не добрались, но вот моя семья… Пестель уже показал свою сущность, злую и мстительную, а значит у него всегда есть возможность организовать покушение на семью. Пусть я и не был им кровным родственником, но испытывал ощущения, близкие к семейному теплу. Нет, подставлять их никак нельзя.
На рассвете я вышел на крыльцо. Город только начинал просыпаться, дым из труб стелился низко над крышами. Я вздохнул, и моё дыхание превратилось в густое облако пара. До отплытия оставалось ровно трое суток. Последние семьдесят два часа отсчёта. Агония подготовки подходила к концу. Впереди было только движение.
Глава 24
Последние сутки перед отплытием начались не с рассвета, а с гула сотен голосов и скрипа полозьев на ещё тёмных улицах Петербурга. В предрассветном сумраке к воротам доходных домов, где размещались переселенцы, подтянулись десятки крестьянских саней и нанятых мной больших транспортных розвальней. Начиналась финальная, самая хрупкая операция — переброска живого груза к месту последней погрузки. Я прибыл на точку сбора затемно, застал Лукова уже на ногах — он отдавал тихие, чёткие распоряжения своим людям, расставленным по периметру. Воздух был колким, морозным, и от каждого выдоха поднимались густые клубы пара, смешиваясь с паром от разгорячённых лошадей.
— Всё по спискам, — доложил Луков, увидев меня. Его голос был хриплым от ночного холода. — Семьи выводят партиями по десять человек. Старосты сверяют. На каждые пять саней — один мой человек с фонарём. Маршрут: по набережной, затем по льду до транспортных барж у Николаевской пристани. Там уже дежурят Крутов и люди с «Святого Петра».
Я кивнул, наблюдая, как из распахнутых дверей бараков, освещённых тусклым светом фонарей, начинают выходить люди. Они выносили свои нехитрые пожитки — узлы, котомки, детей на руках. Лица были бледными, осунувшимися от бессонницы и страха перед неизвестностью. Женщины прижимали к себе малолетних, мужчины угрюмо и покорно грузили вещи в поданные сани. Плача почти не было — все силы, казалось, ушли на то, чтобы просто дойти до этого момента. Мои распорядители и старосты работали слаженно, создавая иллюзию порядка в этой предотъездной суматохе. Я видел, как плотник Мирон помогал взгромоздить на сани сундучок с инструментами своей семьи, как пастух Фома успокаивал испуганно мычавшую козу, которую несли в специальной клетке. Каждая деталь, каждый человек проходили через моё внутреннее контрольное сито — всё ли учтено, всё ли на месте.
Как только первые сани, гружённые людьми и скарбом, тронулись в сторону Невы, я сел в свои быстрые дрожки и поехал вперёд, чтобы лично проконтролировать точку пересадки на водный транспорт. На льду у пристани уже стояли три широкие, плоскодонные баржи, нанятые мной для переправы через ещё не вскрывшийся залив к Кронштадту. Их палубы были застелены грубым брезентом, а по бортам установлены временные укрытия из досок и рогожи — хоть какая-то защита от ледяного ветра. Капитан Крутов, закутанный в бушлат, командовал погрузкой уже здесь. Сходни со льда на баржи были укреплены, но шаткие; матросы с фонарями в руках помогали людям перебираться на скользкие палубы.
Процесс шёл медленнее, чем хотелось. Семьи с детьми, старики, скот — всё это требовало времени и осторожности. Я следил, чтобы не возникло давки, чтобы никто не отстал и не потерялся в полутьме. Луков, прибыв с последними санями, взял под личный контроль размещение людей на баржах, рассаживая их по заранее составленным спискам, стараясь не разъединять семьи и артели. Вопреки ожиданиям, суеты и паники было мало — люди слишком устали и, вероятно, были подавлены грандиозностью перемен, чтобы активно выражать эмоции. Они покорно шли, куда им указывали, и жались друг к другу в поисках тепла и хоть какой-то поддержки.