Глава 3
Чтобы лучше освоиться в происходящем вокруг, мне пришлось получить отцовское согласие на доступ к библиотеке и деловым архивам. Согласие прозвучало сдержанно, но без явного неодобрения. Казалось, Олег Рыбин воспринял мою внезапную жажду знаний как попытку наверстать упущенное за время болезни, пусть и странную в своих проявлениях. На следующее утро слуга проводил меня в его кабинет — просторную комнату на втором этаже, где пахло кожей переплётов, пылью и старой бумагой. Полки, тянувшиеся до потолка, были забиты учёными томами, конторскими книгами в кожаных корешках и свёртками документов, перевязанными бечёвкой.
— Смотри, не затеряй ничего, — предупредил отец, указывая на застеклённый шкаф в углу. — Там текущие дела за последние пять лет. Остальное — на полках. Карты в большом ящике под окном.
Мой взгляд немедленно устремился на восток, через бескрайние просторы Сибири, к изломанной линии побережья далёкого материка. Русская Америка. Крошечные, едва различимые пунктиры поселений: Ново-Архангельск, Кадьяк, Форт-Росс… Территория, на которой я теперь находился, ещё считала эти земли своими, но уже тогда, в глубине сознания, зрело знание об их грядущей утрате. Однако сейчас, в одна тысяча восемьсот семнадцатом году, всё было иным. Нужны были не общие контуры, а детали — свежие, конкретные.
Я принялся методично, с холодной сосредоточенностью логиста, сортировать содержимое ящика. Отложил в сторону карты европейской России и торговых маршрутов по Волге. Наконец, под стопкой планов петербургских кварталов обнаружил то, что искал: несколько потёртых на сгибах листов, изображавших северо-западное побережье Америки. Карты были куда менее точными, береговая линия — схематичной, а внутренние области и вовсе оставались белыми пятнами с романтическими надписями «Неисследованные земли» или «Племена неизвестные». Но на одной, более свежей, чьей-то рукой были нанесены пометки чернилами: условные обозначения факторий, места промысла калана, стрелки, указывающие маршруты сезонных промысловых партий.
Затем перешёл к шкафу с делами. Не стал просматривать всё подряд — времени было в обрез. Искал ключевые слова: «заморские поставки», «меха», «компания». В папке за пятнадцатый год нашёл копию контракта с агентом, закупавшим у «официальных поставщиков из американских колоний» партию морской выдры. Сумма оборота была для нашего, в общем-то, среднего купеческого дома, астрономической, но и риски оговаривались соответствующие: «кораблекрушение, мятеж туземцев, конфискация иностранным правительством». Сам контракт был оформлен через третьи руки, что говорило об отсутствии у Рыбиных прямого выхода на Русскую Американскую Компанию. Мы были для них мелкими перекупщиками, звеном в длинной цепочке перетекания американского меха на российские рынки.
Этот факт не разочаровал, а, наоборот, дал чёткий вектор. Нужно было подниматься по этой цепочке. Для этого требовалась информация — объёмная, разносторонняя, текущая. Каждый день после завтрака я запирался в кабинете, погружаясь в бумажный мир. Разбирал отчёты управляющих, сверял цифры, выискивал упоминания о любых операциях, связанных с колониальными товарами. Параллельно штурмовал полки библиотеки. Помимо обязательных духовных томов и классицистической поэзии, там обнаружились труды по географии, записки путешественников, даже рапорты в Сенат о состоянии колоний, изданные крошечным тиражом. Я проглатывал их, выписывая ключевые данные в отдельную тетрадь, которую завёл для особых заметок.
Но сухие отчёты и официальные рапорты давали лишь одну, приглаженную сторону картины. Мне нужна была живая ткань событий, пусть и пропущенная через призму газетной строки. Я распорядился выписать несколько столичных изданий за последние два года — «Санкт-Петербургские ведомости» и более либеральную «Северную почту». Их доставляли в дом связками, и я проводил долгие часы, склонившись над пожелтевшими страницами при тусклом свете лампы.