С шумом закрыла окошко и ушла.
– Да чтоб тебя! – выругался Лутархин и закрыл глаза, – Что она там тараторила? Зелёная сторона. Четыреста четыре. Ладно, пошли на разведку.
Мужчина махнул рукой «греку», но тот не двинулся. Показал ладонь – мол, не спеши, сейчас разберёмся – засунул руку под хитон и достал комок пряжи. На смуглой мускулистой руке лежал клубок то ли жёлтой, то ли золотистой… что это? нить? пряжа? Юноша вытянул руку и стал водить клубком вдоль стен. Сначала в одну сторону, потом в другую. Около лестницы клубок вдруг засиял. Как будто лампочка зажглась внутри пряжи.
– Ох, ё! – только успел выдохнуть Лутархин.
«Грек» спокойно показал в сторону лестницы и кивнул мужчине.
– И то верно, – согласился бригадир и стал подниматься.
С помощью мигающего комка пряжи через несколько минут они нашли нужный кабинет. Лутархин хотел было удивиться, но тут же подавил чувства: «Нерусский пацан в греческом наряде тебя не смутил, что же тогда клубку на диодах удивляться? Сначала закончим дело, а потом за пивом разберёмся, что за тип».
– Так. Вот четыреста четвёртый, значит нам в дверь напротив. Слушай, я смотрю ты парень непростой, но не знаешь местных обычаев. С девкой было проще, она на твою красоту запала. Но сейчас будет мужик. Чиновник. Поэтому, давим на жалость, понимаешь?
Юноша поклонился.
– Я говорю, а ты лепечешь по-своему и кланяешься? Понял?
Опять поклон.
– Да сохрани нас Зевс для встречи с Бахусом, – прошептал бригадир и с шумом открыл дверь.
На хамство открытой без стука двери мясистое лицо за столом зло посмотрело на вошедших. Но Лутархин, закалённый чиновничеством мужик, затараторил первый:
– Ох, царь-батюшка, прошу прощения! Что ж ты, ирод, делаешь? – лёгкий подзатыльник «греку», но тот нисколько не обиделся, правильно оценив старания русского помощника. – Простите Христа ради. Мальчонка у меня олигофренический, врачи говорят нельзя ничем помочь. Гриша, поклонись уважаемому человеку. Лев Петрович, мы только стишок прочитаем и тут же уйдём. Вы не подумайте, мы порядки знаем. Нельзя, так нельзя. Вы не обижайтесь на нас, мы уже уходим, – щебетал бригадир, совсем не думая уходить и ловко оккупировав центр кабинета.
Начальник отдела был человек опытный – и не таких отшивали – но колоритный юноша смущал. Кто он? зачем? откуда? Подавив порыв гнева, Лев Петрович решил действовать по первому правилу чиновника – если ничего не понимаешь, молчи и раздувай щёки, как-нибудь само рассосётся.
– Давай, Гриша. Нашу любимую. Три, четыре…
Молодой человек опять мигом сориентировался в обстановке. На лёгкий кивок Лутархина, расправил плечи, поправил черные кудряшки и запел. Протяжно, красиво, не по-нашему. Юноша пел, бригадир щёлкал пальцами и расхаживал по кабинету.
– Вот же голос, а?! – покрикивал Лутархин – Дурачок, но талантливый.
Лев Петрович окончательно потерялся, поэтому стал сильней раздувать щёки. Лутархин, казалось, этого и ждал. Поняв, что чиновник созрел, достал бумаги и подбежал прямо к его креслу.
– Блестяще, правда?! – сунул документ под правую руку чиновника. – Вот здесь подпишите. Лучше синей ручкой.
«Гриша», сообразив, что наступает важный момент, окончательно вошёл в роль. Приблизился к столу и стал петь чуть громче. Руками машет, хитон на себе «рвёт». Ух, душевная песня!
– Лев Петрович, мой сынишка может сутки напролёт голосить. А если зайдёт кто? Юный полуголый юноша в кабинете такого уважаемого человека. Это же скандал! Вы бы подписали бумагу, да мы пойдём.
Подействовало. Ещё пара глубоких «пуф-пуф» щеками и Лев Петрович решился. «А ну их к лешему! Всё равно без визы Таврина документ недействительный, а его подпись они не получат», – подумал начальник отдела и подписал бумагу бригадира.
– Вот угодил, царь-батюшка! Дай бог тебе контракты жирные да безнадзорные.
Лутархин комично присел в книксене, удивив юношу. Молодой человек перестал петь, торжественно поклонился, и оба покинули кабинет.
– Вот ты даёшь, Куба! Ай, молодец!
Эмоциональный бригадир не сдерживался. Обнял юношу и теперь страстно лупил по плечу.
– А голос-то и правду хорош. У вас в Зимбабве все такие?