– Да, что ж ты, ирод, делаешь-то! – возмутился Иваныч.
Мужчина понял, что от назойливого сумасшедшего никуда не деться. Поэтому осмотрелся вокруг, нашел палку поувесистей и пошёл к сцене, используя дубину в качестве посоха. «Не драться же с ним. А палки, авось, испугается», – думал грибник, подходя к сцене.
Пацан, окрылённый приближением Иваныча, раскочегарился во всю. Руки-ноги разбросало по всей сцене, перо дёргалось в конвульсиях – молодой человек танцевал. Проходя мимо сцены, грибник нарочно не смотрел на выступающего, лишь сильней сжал посох.
– Вам что, дороги мало? – взвизгнул чудак, – Я вам не мешаю, и вы мне не мешайте! – повернулся задом, стал вилять ягодицами, – Вы перевозите тело, а я душу!
Иваныч не спеша прошел мимо и, не оглядываясь, спокойно направился в сторону косогора. За спиной грибника танцор запустил вслед:
– Умирают все, но живёт не каждый!
«Эх, поколотят его деревенские. Что за клоун?» – напоследок решил Иваныч и вернулся к грибам. Удачная полянка с россыпью белых отвлекла мужчину от дурачка. Иваныч ещё не дошел до любимого места, а корзинка уже была на половину заполнена лесными трофеями. «Год удачный, грибов много», – радовался мужчина, окончательно выбросив из головы истеричного паренька. Но у самого косогора дурачок вернулся.
Сначала лес накрыл дикий визг. Потом раздался раздражающий звук африканского рожка – кто-то со всей мочи дудел в вувузелу. Какофонию поддержали удары в барабан и бряцанье медных тарелочек. Метров в пяти от Иваныча из кустов выбежал старый знакомый. Через плечо напялен огромный барабан с тарелочками, в левой руке вувузела, в правой увесистая колотушка. Одежды на этот раз не было. Дурачок был абсолютно голый. Херачил по барабану, шуматошил в вувузелу и периодически покрикивал дурнем.
Грибник начал закипать. Иваныч поставил корзинку, крепче взялся за посох – хорошо, что не выкинул – и внимательно смотрел на бесоты паренька. Тот кругами бегал вокруг Иваныча, продолжая вопить и вувузелить. Иногда останавливался и писклявил:
– Подрезал? А я запомнил!
– Страшно не разбиться, а разбить сердце матери.
– Мы не умираем, а превращаемся в ветер!
И опять пердёж, свист и какофония.
Наконец, Иваныч не выдержал. Он замахнулся посохом и заорал матом на дурачка:
– …. …. …!
А потом добавил:
– …. …!!!
Слова подействовали. Паренёк неожиданно обрадовался, побросал свои инструменты, отбежал в сторону и зафальцетил:
– Побееедааа!
Молодой человек искренне радовался, что сумел вывести из себя Иваныча. Юный умишко наслаждался тем, что его, наконец, заметили. Не зря старался, не зря елозил. Ух, хорошо! Эк, я какой! Довольный собой голый кретин скрылся за деревьями.
– Тьфу, дурень!
Иваныч запустил в сторону придурка посох, схватил корзинку и расстроенный двинулся прочь. «Доконал, всё-таки!»
… Через папу часов грибник вышел из леса к дороге. Дурачок после «победы» окончательно исчез. Со временем Иваныч успокоился и вернулся к косогору. Как и ожидал, секретная полянка не подвела. Набрал полную корзинку да часть побросал в сумку, укреплённую ветками, чтобы не помять грибы. Обратно Иваныч шел в хорошем настроении, строя планы на вечер. Жарёху со сметаной любили и жена, и дети.
Иваныч поставил грибы на дорогу и спустился к густым кустам, растущим рядом. Из привычного схрона выкатил любимый транспорт. Примостил корзинку с сумкой и надел шлем. Не суетясь, соблюдая правила и уважая других водителей, наслаждаясь поездкой, как утренним лесом, Иваныч ехал домой. На своём втором любимом хобби – мотоцикле.
Только спросить
Сюрмишность. Рассказ на грани сюрреализма и мистики. Писал для себя, для развлечения.
– Простите, как ещё раз фамилия?
– Ба-ба-ря-хи-на.
– Пройдите в правое крыло, 207-й кабинет. В порядке очереди.
– Да понятно уж!
Вслух ответила посетительница и чуть слышно добавила: «Дура очкастая». Утро в поликлинике понедельнично суматошно. Привычные очереди, особенно к терапевтам. Бабаряхина – женщина наглых лет и с такой же мимикой – расталкивая пенсионерок и зло косясь на высоких мужчин, которых побаивалась, двинулась на поиск кабинета. Перед нужной дверью поймала окончание диалога.
– … вот за той женщиной. Она записывалась на тридцать минут.