Зимними вечерами Аксюта шьет или вышивает, а Кирилл, сидя за столом, покрытым камчатной скатертью, читает ей вслух одну из двух книжек, дорогой подарок друзей — поэму Некрасова или рассказы Толстого, — других книг пока нет. Чуть не наизусть выучил Кирилл, а все равно интересно. Каждую строчку обсуждают они, сравнивают с жизнью. Не всякую мысль вслух можно высказать — старая Евдоха тут же крутит веретенце, но они друг друга понимают с полуслова.
А то гости соберутся на огонек, тоже молодожены, сестры Кирилла забегут, иногда и с мужьями, запоют песни. Вместе со всеми поет Кирилл, но чутко прислушивается к одному голосу и с гордостью посматривает на своих «годков»: чей голос сравнится с голосом его Аксюты!
Не любит Кирюша Грицка Дубняка и Емельяна Коробченко, мужей сестер, но когда сидят они у него в гостях, поглядывая по сторонам, он доволен: пусть смотрят — у него получше, чем у них. Вышитые, с кружевами, повисли шторки на окнах, спряталась печь за белой занавеской, как невеста нарядна кровать, глиняный пол закрыт веселыми пестрыми половичками из цветных лоскутков. Все принесла Аксюта, ее руками сделано! Красивее, чем на богачах, вышитая рубаха на нем — таких вышивальщиц, как его жена, в селе больше не найти.
Весело, дружно жили молодожены. Часто вдвоем ходили на саратовский конец, к родным Аксюты. С высоко поднятой головой шел Кирилл по улице: никто теперь не назовет свинопасом, оборванцем, а жена у него такая, что у всех молодых мужиков зависть вызывает.
Искоса, смеющимися глазами, взглядывает он на Аксюту… Идет рядом с ним нарядная, пригожая, будто королевна из сказки. В лучистых глазах и ласка и лукавство. Понимает Аксюта, о чем думает ее молодой муж.
— Господи, посмотрю на вас — хоть порадуюсь, увижу, как добрые люди живут, — говорила Параська, забежав вечерком к брату.
Она была искренна. Ей по-прежнему жилось несладко. Что из того, что у свекра десять коров, полон двор быков и лошадей да три батрака! Когда тебя едят поедом, сладкий кусок кажется горьким.
Евдоха вначале тоже было попробовала, следуя обычаю, командовать снохой, но Кирилл сразу прекратил воркотню:
— Вот что, мама! Живи в спокое. В чем сможешь помочь Аксюте по дому, помоги, но чтобы ни одного худого слова я не слыхал!
Старая Железниха пожаловалась дочерям.
— Ой, мама! Да чего же тебе еще надо? Живешь как в раю. Аксюта и в доме работница и на стороне прирабатывает то шитьем, то вышиваньем. Тебе ли ее учить? — ответила возмущенно Параська. — Аль охота, чтобы и она высохла, как я?
Галька отнеслась к жалобам матери по-другому. Слушая, она скорбно поджала губы.
— Терпи, родненькая! — ласково говорила она, изображая любящую дочь. — Они же, Карповы, вон какие гордые, взять хоть и свата Федора. Хороших людей он ни во что ставит. И батя так говорит. А Аксюта вся в отца — и лицом и характером. Кирюше совсем голову заморочила. И в моленную-то раз в год по обещанию заходит, совсем бога забыл, где уж мать помнить…
После разговора со старшей дочерью Евдоха долго ходила надутая.
— И что это мамаша на меня сердится, слова не ответит добром? — спросила Аксюта мужа.
— А ты не обращай внимания. Это Галька надудела, — ответил Кирилл. — Вот я сделаю этой советчице от ворот поворот. Пусть у Дубняков порядок наводит, а мы и без ее ума обойдемся.
Когда следующий раз Галина принесла матери блинчиков, Кирилл завернул их обратно в тряпку и сказал сестре:
— Вот что, умная моя сестрица Галина Николаевна! Ты мать не расстраивай и подачек не носи. Покорми ими своего барбоса. Пять лет мы жили с матерью без коровы — ты, богачка, никогда крынки молока не принесла, наш двор крутом обходила. А теперь раздобрилась. То у тебя мать дурой была, а тут вдруг поумнела. На Аксюту ее травишь…
— Да чтой-то ты, Кирюша, на меня нападаешь? — расплакалась Галька. — Я с добром прихожу…
— Знаю я твое добро! За кулака вышла и сама кулачкой стала, — перебил ее брат. — Батрачек научилась поедом есть, забыла, как сама за кусок хлеба гнулась. Тебе ведь ни мать, ни меня не жаль.
Аксюта сидела молча. Брат лучше свою сестру знает. У нее тоже душа к Гальке не лежала. Молчала и Евдоха. Ведь и правда, Галька раньше к ним заходила только на пасху похристосоваться. Кое-что из слов сына дошло и до нее.
— Бог с вами, коли так! Могу и не заходить, коль уж я тут лишняя, — обидчиво молвила Галька, поднимаясь. — Видно, ты по дорожке тестя, Кирюшка, идти хочешь. Смотри, не занапасти свою головушку. Простите, Христа ради. Заходи, мамушка, к нам!