…Мурашев уронил вожжи и, не замечая окружающей красы, задумался.
Петр Андреевич пытался понять, почему умник Федор не о своем добре заботится, а на рожон лезет, с гольтепой да с киргизцами возится. «Неужто их верх когда-то будет? — задал он себе вопрос. — Вон царь манифест выпускал, думу собирал. С чего бы это? Неужто испугался?» Готовясь к будущей купеческой деятельности в городе, Мурашев при случае и газетки теперь стал почитывать. У свата Самонова и Павла встречался он с разными людьми и чутко прислушивался ко всем разговорам, а оставшись один, начинал рассуждать сам с собой о политике.
«Нет, такого быть не может, — ответил он на свой вопрос. — Поманил дураков, а коль о себе много вообразили, взял да и разогнал, — вот те и Государственная дума. Веками жизнь так идет, что бедные богатых слушать должны, власти покоряться, а кто забунтует, с тем живо справятся. Вон прошлый раз мне рассказывали: прислали из Омска поверенного Трифонова, и законник, а заумничал — живо ссыльным стал».
— Но, поторапливайтесь! — подбодрил он лошадей и первый раз окинул взглядом зеленую степную равнину.
Ни спереди, ни сзади никого не видать. А тихо-то как! «Благодать божья, покой, а люди мечутся», — подумал он со вздохом. Но мысли, горячие, волнующие, вновь хороводом закружились в голове, и желание покоя исчезло.
До чего же выгодно ехать Акиму в Петропавловск! И свой скот продаст, и хоть один процент, да получит со скота Самонова. А там многие тысячи голов. «Прижимист Павка, лишнего не передаст», — деловито думал Мурашев, стараясь заслонить главное, что радовало его при мысли об отъезде сына.
— Месяца три, как не больше, нам с Натальей придется торговать без Акима, а там и осенняя ярмарка подойдет, опять, видно, уедет, — вымолвил он вслух, будто жалуясь кому на тяжесть трудов, но глаза у него заблестели и в лицо словно кто жаром кинул.
Перед глазами мелькнула Наталья, какой навсегда он запомнил ее тогда, в пляске на свадьбе Павла. Хищно оскалив рот, он изо всей силы ожег кнутом лошадей, и хотя пара сразу же перешла на крупную рысь, Мурашев, страшный от возбуждения, продолжал хлестать длинным, плетеным бичом.
— И-их ты! — дико вскрикивал он. — Пождем-дождемся…
Опомнился Петр Андреевич, уже подлетев к белым могилам. Пена падала с железных удил на песчаную дорогу, бока лошадей ходили ходуном.
Когда Мурашев вернулся из города, родионовцы уже отсеялись и огороды посадили. Весна была ранняя, люди работали усердно, беднота помогала друг другу. Пример показали супряжники. Когда кончили пахать Карпову, Егору и Кириллу, Федор с Егором остались заканчивать бороньбу и сев, а Кирилл с плугом переехал на загон Парамона. Кошкины мучились с сохой, в которую впрягли быка.
— Давай, дядя Парамон, вспашем твой клин. Хозяйка, веди коней, я за плугом пойду, а Парамон Филимонович за нами боронить да сеять будет, — предложил он.
Парамон, разинув рот, стоял, ничего не понимая, но жена уже свела быка с борозды и повела лошадей.
— Да чем же платить-то… — начал было Кошкин.
— А мы в долг не даем, — засмеялся Кирилл, — и обратно не требуем. Коль надо будет, и нам в чем поможешь.
Так и пошло. Кто отпашется, соседям помогает. Только те, что побогаче, не участвовали в круговой помощи. Они сеяли себе на своей земле и на арендованной, а вечером, собравшись возле Мурашевых, о чем-то подолгу разговаривали.
— Слышь, Кирюша, наши богачи все никак в толк не возьмут, чего это вы все друг другу пашете, — со смехом сказал Кириллу Борис.
— А мы ж братья во Христе, вот и делаем по-христиански, — ответил Кирилл с лукавой усмешкой.
Присланный уездным начальником «опытный человечек» в Родионовке потерпел поражение — его разгадали подпольщики. Этому отчасти «помог» сам Емельян Коробченко.
Подозрение к «батраку» своего свата у Кирилла впервые появилось после того, как Аксюта узнала через баб об избиении Параськи — сама Параська к брату перестала ходить. Емельян избил жену до полусмерти за то, что она увела Евдоху от Кондрата.
«Выходит, Омелько как был нам врагом, так и остается, — размышлял Кирилл. — Прикинулся добрым, когда Бориса привел…»
Кирилл нашел случай встретиться с другими батраками Коробченко. Разговор с теми его окончательно убедил, что Борис у сватов находится на особом положении. «Дело нечисто», — решил он и поделился своими подозрениями с Аксютой.
— Идем сейчас же к нашим! Говорила я тебе, что не нравится мне этот Бориска, — заволновалась Аксюта.
Федор подробно расспросил зятя о его беседах с Борисом и посоветовал быть поосторожней.