— Дядя Алеша! — кинулся к нему младший. — А папа скоро вернется?
У Алексея сразу заныло сердце. Что может ответить он малышу? Когда вернется и вернется ли Гриша, кто может из них знать! «Если провокатор не выдал их, то вернется», — неожиданно для себя подумал он. Миша, не спуская с него глаз, ждал ответа; искоса поглядывал и старший брат.
— Не знаю, Мишенька! — чистосердечно признался Алексей. — Мне ваш отец рассказывал, что вы знаете про то, как борются рабочие, и даже умеете об этом молчать. Так вот, я вам скажу, что папа ваш хороший борец, а сейчас попал в плен к врагам. Когда ему удастся освободиться из этого плена, неизвестно. Но вы ведь сильные ребята, плакать не будете?
— Нет! Нет! — сразу ответили Саша и Миша, но у Миши слезами заволокло глаза.
Мать поглядела на них и, подавляя вздох, улыбнулась.
— Они вон говорят, что как подрастут, так всех полицейских побьют, — сказала она.
— Что ж, до тех пор, когда они на наше место встанут, это будет правдой, а может быть, им уже и драться не с кем будет, до них врагов разобьем, — серьезно и задумчиво произнес Шохин. — Только помните ребята: об этом говорить никому нельзя.
Братья закивали головами.
— Вам, Екатерина Максимовна, может, чем помочь надо, пока Гриши нет?
— Спасибо, Алеша! Пока ни в чем нужды нет. А уж если… — Она не договорила, но Алексей понял ее. — Тогда работать начну, белье стирать буду, ребята большие, помогут мне. Вот Федотовой жене сейчас помочь надо, к ней сходите.
— К ней и к Семиной товарищи уже пошли, — сообщил Шохин.
Катя ласково посмотрела на него. «Хорошо, что товарищи про семьи арестованных не забывают», — говорил ее взгляд. Алексей посидел еще минут двадцать, послушал чтение Гришиных сыновей, задушевно поговорил с его женой и встал, собираясь уходить.
— Мы с Полей Мухиной завтра пойдем с передачей в полицию. Коль увидим их, так я вечерком забегу к вам, — пообещала Катя.
…На следующий день рабочие хотели уйти тоже после восьми часов работы, но у всех выходов оказались полицейские. Федулов и Алексей, ожидавшие с утра какой-нибудь провокации, вполголоса передали работавшим за ними:
— Ни с места! Оставайтесь у станков!
Из слесарей захватили трех человек, подошедших к дверям, а из соседних — токарного и кузнечного — восемь. Арестованных немедленно отправили в полицию, а выходы охранялись до гудка. Вооруженная охрана стояла на выходах из цехов еще три дня. Большевики разъяснили рабочим причины поражения забастовки и предложили отказаться от явочного установления восьмичасового дня, так как из этого ничего не выйдет. Работать под надзором полиции, давать возможность продолжать аресты не стоит, и рабочие прекратили свои попытки.
Восемнадцатого полицейские не явились, а девятнадцатого в Петропавловске был обнародован манифест царя. Вечером члены подпольной организации железнодорожной и городской собрались за монастырским кладбищем.
— А где же Костя? — спросил Белоконь.
— Его сегодня не удалось предупредить, — ответил Хатиз. — Он все время был у своего хозяина.
Федулов быстро взглянул на Хатиза, тот опустил глаза.
«Сутюшев подозревает по-прежнему Вавилова и, вероятно, просто не сообщил ему», — подумал он.
Открывая собрание, слесарь сказал:
— Товарищи! Царь обещает неприкосновенность личности, а пятнадцать наших товарищей томятся в тюрьме. Почему же полиция, вперед нас узнавшая о манифесте, до сих пор не выпустила их на свободу? Царь испугался стачек и поэтому щедр на посулы, но поверьте, это только уловка, попытка расколоть наши ряды, обмануть легковерных…
Активным противником его на этот раз оказался Белоконь.
— Тебе что-то, Антоныч, все в черном свете кажется. Победе радоваться надо! — кричал он. — Пойдем завтра все к полиции, потребуем — освободят…
После бурных споров решили немедленно организовать демонстрацию. Участники демонстрации должны были встретиться возле городского сада, дойти до полиции и потребовать освобождения арестованных товарищей, потом пройти до конца Вознесенского проспекта и возвратиться к железнодорожному вокзалу. Рабочих менового двора обещал привести Хатиз, городских и молодежь — Абдурашитов…
Лозунги железнодорожники написали крупными буквами на кумачовой полосе, прикрепленной с двух сторон к длинным древкам.
«Мы требуем действительной неприкосновенности личности, свободы слова, печати, собраний и союзов», — можно было издалека прочитать на ярко-красной полосе. За исключением первых слов, остальные были взяты из царского манифеста, поэтому когда железнодорожные рабочие с этим лозунгом шли стройными рядами, полицейские косились на них издали, но близко не подходили. Возле городского сада железнодорожников уже ждала толпа городских рабочих, служащих, учащихся… Всего демонстрантов собралось около четырех тысяч человек. Длинная колонна, занявшая всю ширину мостовой, производила внушительное впечатление. На тротуарах возле домов толпились городские обыватели. Они громко читали лозунги, обменивались впечатлениями, немногие переходили на мостовую и присоединялись к демонстрантам. Против управления полиции колонна остановилась и повернулась лицом к зданию. Передние ряды начали громко повторять: