— Мы требуем действительной неприкосновенности личности…
Скоро вся четырехтысячная колонна грозно повторяла:
— Требуем действительной неприкосновенности личности…
Плюхин, сидевший в своем кабинете, явно нервничал. Что, собственно, он может сделать? Требуют то, что написано в царском манифесте, и хотя данные обещания несомненно не будут выполнены, но нельзя же сейчас об этом им сказать. Вызвав своего помощника, полицмейстер приказал ему:
— Выйдите через двор и немедленно предложите Маслакову организовать демонстрацию членов Союза Михаила Архангела с царским портретом. Пусть встретят этих у вокзала. Без подталкивания никогда сам не догадается, — брезгливым тоном добавил он, прислушиваясь к гулу, становившемуся с каждой минутой громче и грознее.
Выждав несколько минут после ухода помощника, Плюхин обдернул мундир и вышел на парадное крыльцо. Колонка смолкла.
— Что вы хотите, господа, от управления полиции? — громко спросил полицмейстер, заложив пальцы левой руки за отворот мундира.
— Полиция лишила свободы пятнадцать железнодорожных рабочих только за то, что они вместе с нами хотели улучшить свое положение, — раздался молодой голос из задних рядов.
Говорил Шохин, но полицмейстер не мог его разглядеть, так как несколько молчаливых рабочих стояли плотной стеной перед говорящим: так было условлено заранее.
— Рассмотрение дела закончено сегодня, и завтра их уже не будет в полиции, господа, — ответил полицмейстер.
— Вы точно выполните ваше обещание? — спросил тот же голос.
— Для всех нас манифест его императорского величества закон, — высокомерно ответил Плюхин, повернулся и ушел в здание.
Колонна двинулась по проспекту. Все так же присоединялись одиночки, но вдруг многие начали отставать. Когда демонстрация, возвращаясь, дошла до городского сада, число демонстрантов уменьшилось вдвое. Антоныч уловил сзади шепот: «Черносотенцы нападут на демонстрантов…» — и сразу понял, почему столько отсеялось по пути. Подозвав Хатиза Сутюшева, слесарь предложил ему свернуть с городскими рабочими и молодежью к меновому двору, а железнодорожников предупредил, чтобы не поддавались на провокацию, не вступали в драку и возле вокзала немедленно разошлись по домам.
Черносотенцев железнодорожники увидели, повернув к вокзалу. Это были самые подонки городского населения. Они несли портрет Николая Второго и нестройно ревели: «Боже, царя храни!» Впереди шел огромный, растрепанный Егор Маслаков, известный в Петропавловске драчун и пьяница, за ним — два его компаньона. Все трое занимались подрядами и жестоко грабили городских возчиков и грузчиков.
Маслаков вел своих головорезов так, чтобы столкнуться с железнодорожниками.
— Сверните направо, по другую сторону сквера, и расходитесь по домам, — скомандовал Антоныч, пробираясь в передние ряды.
— Шапки долой перед портретом его царского величества! — заревел Маслаков.
— Иди ты к дьяволу со своей черной сотней! — послышались голоса рабочих.
— А, ты так! — размахивая кулаками, заорал «полицейский архангел».
Его оттолкнули. Начиналась драка. Несколько городовых стояли у вокзала и равнодушно смотрели на происходящее.
— Товарищи, защищайтесь, отходя! Не поддавайтесь провокаторам! — кричал Алексей.
Железнодорожники, выставив заслоны из наиболее сильных, быстро уходили в разные стороны.
Неожиданно прогремел выстрел. Пуля пронзила портрет царя.
— Бунтовщики! Стреляют в портрет государя-императора! — завопил Маслаков.
Полицейские кинулись на его крик. Но железнодорожников уже не было. Выстрелил кто-то из черносотенцев.
— Дурачье! Ничего толком не могут сделать. Арестовать, конечно, кое-кого можно, но попробуй докажи! — ворчал Плюхин, выслушивая Маслакова. — Надо было избить несколько человек и потом сунуть кому-нибудь пистолет…
Маслаков чесал кудлатую голову. Уж очень они скоро все ушли, да и кулаки у некоторых из них покрепче его — слесари, кузнецы…