— Всех старых рассеяли, — с горечью говорил Степаныч, — теперь и ты уезжаешь…
— Такая наша работа, друг! — сказал Антоныч. — А голову ты напрасно вешаешь. Мы отступаем временно, чтобы с еще большей силой потом наступать. Говоришь «всех старых рассеяли», но ведь партийная-то организация у нас выросла за счет вновь вступивших, а не уменьшилась… — Он немного помолчал, задумчиво и ласково глядя на своего друга, и продолжал: — Максим опытный, развернет работу. Ему помогай и учись от него. Тебе сейчас можно открыто говорить с казаками о выборах во вторую думу. Из них многие имеют голос. Надо, чтобы от Акмолинской области прошел большевик. Не мириться с царем да с кадетами будут в думе большевики, а бороться.
— Буду, друг ты мой, сколь сил хватит робить. Придет позже революция, коль сейчас не вышло, — взволнованно ответил старый казак. — Есть среди наших казаков и такие, у которых глаза начали раскрываться. Палычу-то привет передавай от меня. Из старых дружков его один я остался. Эх, Гришу да Алешу жаль! Знал бы, кто их врагам предал, — горло бы перегрыз…
— Не забывайте семей Гриши и Федота. О жене Семина беспокоиться не приходится — успела уже замуж выйти, — напомнил Антоныч при прощании.
— Господа! Семнадцатое октября — историческая дата. Это рубеж, отделивший старую, варварскую Россию от новой, цивилизованной, — важно говорил высокий, изысканно одетый мужчина, в богатой гостиной госпожи Савиной. Рука его картинно была вытянута вперед, будто указывая слушателям на новую Россию.
Коломейцев недавно появился в петропавловском обществе, его прислали на пост директора реального училища. Он был недурен собою, элегантно одевался, отличался утонченными манерами и умел говорить с пафосом, не делая себя смешным. Эти достоинства и дворянское происхождение обеспечили ему прекрасный прием у Калерии Владимировны. Коломейцев сразу же приобрел репутацию высокообразованного человека. К его словам прислушивалась «золотая молодежь», купеческие сынки. Он с большой гордостью повторял: «Мы — октябристы». Он действительно мог похвастаться уже большим числом сторонников. Даже полковник Шмендорф, разговаривая с ним, не иронизировал и не становился в оппозицию.
— Его императорское величество по своему желанию отказался от абсолютизма и тем поставил Россию в один ряд с просвещенной Англией. Что такое Государственная дума? — продолжал Анатолий Михайлович, повернувшись лицом к хозяйке дома и немного рисуясь. — Я считаю думу аналогичной английскому парламенту. В ней соберутся представители всех слоев населения, разумеется, благомыслящие, понимающие всю глубину одобренного государем-императором мероприятия. Но, господа, это еще не все! Манифест семнадцатого октября дал нашему народу гражданские свободы… — Коломейцев обвел строгим взглядом гостей Савиной и эффектно замолк.
— Браво, браво, Анатолий Михайлович! — захлопала в ладоши Калерия Владимировна. — Признаюсь, я только теперь поняла всю важность события. — Она ласково поглядела на блистательного октябриста.
Ее поддержали другие дамы. Коломейцев делал вид, что смущен этим хором одобрений, и беспомощным жестом поднял руки, защищаясь от похвал и показывая тонкие, длинные пальцы с отточенными ногтями.
— Наш Анатолий Михайлович окончательно покорил прекрасный пол, — вполголоса сказал Плюхин сидящим с ним рядом хозяину дома и полковнику.
Шмендорф язвительно усмехнулся, а Савин лениво махнул рукой.
— Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не плакало, — бросил он, имея в виду свою Калечку.
До появления этого говоруна Сидор Карпыч ничем не мог развеселить жену. Калерия скучала и капризничала. Прошлый год летом он даже выполнил свое обещание, съездил с женой в гости к Джаманшалову. Сначала эта поездка Калерию развлекла. Она с интересом рассматривала роскошные белые юрты хозяина, освещенные вечером газовыми лампами — последняя новинка; сидела, поджав ножки, на шелковых одеялах и мягких подушках, накиданных сверх дорогих текинских ковров; даже попробовала одеться в костюм казахской девушки. Но скоро ей все надоело. Покатавшись на замечательном скакуне, которого подарил Джаманшалов, Калерия Владимировна заявила, что с нее хватит этой идиллии. Пришлось ускорить отъезд, сославшись на неожиданное заболевание жены.
— Хотел бы я знать, — вновь тихо заговорил Плюхин, — действительно ли верит этот дамский оратор тому, что так важно изрекает?
— Я считаю, что октябристы и их компаньоны кадеты думают лишь об одном: как бы, пользуясь удобным случаем, захватить себе кусочек пожирнее, — заметил Шмендорф.