Обзаведясь скромной мебелью и необходимой посудой, Федулов на куске фанеры написал: «Слесарная мастерская С. Г. Каткова» и водрузил вывеску над дверью, выходящей на улицу. Можно было приступать к работе.
Приятели возчики уже все перебывали у него. Они не жалели советов слесарю, — шутка ли, на новом месте жизнь устроить!
— Теперь дело за хозяйкой, и все у тебя, Семен Гурьич, пойдет ладом, — дружески убеждал Митрофан Саввич. — Работы хватит.
И действительно, с первого же дня натащили разного старья полную мастерскую.
Заглянул и страж порядка — городовой, круглолицый мордвин, с растрепанными усами и багровым носом. Антоныч поднес ему чарочку, и дружеские отношения были установлены.
— Запасливый ты хозяин, Семен Гурьич, — крякнув, одобрил незваный гость.
— Нашему брату без рюмки не прожить, — ответил Федулов.
Через недельку зашел с замком Трифонов.
— Знаешь, Гурьич, — говорил он, из осторожности называя Федулова по новому отчеству, — до чего же хорошая молодежь, и как интересуются всем! Мы больше беседуем, чем читаем.
— Смотри, осторожней, — предупредил его Антоныч, — чтобы нотариус не услышал. Он как, из благонадежных?
— Пока что заядлый октябрист. Только он дома редко бывает, у пристава за пулькой до утра просиживает. А мать Вали не интересуется нашими разговорами, чуть ли не с закатом солнца укладывается спать, — ответил Дмитрий. — Она довольна, что дочке не скучно дома.
— Мне все жениться советуют, — смеясь сообщил Антоныч. — Квартира для конспирации хороша, хозяйку подыскать бы неплохо, только не в жены, а своего человека. Но такую нужно еще искать да подготавливать…
Он тяжело вздохнул. На миг защемило сердце — вспомнил о своей «хозяйке». Обещали товарищи послать жене деньги, а вот как наладить переписку?
Поправляя замки, ведра, кастрюли, а иногда и охотничью двустволку, Антоныч присматривался к людям, вел осторожные разговоры с подходящими о разных неполадках в жизни. Иногда заходил в трактир Ачкаса при постоялом дворе. Там нередко сидели мужички из окрестных деревень. Мирно беседуя за кружкой пива, Антоныч расспрашивал про жизнь в селах, к слову рассказывал о крестьянских бунтах в России.
Привезенные прокламации они с Дмитрием тщательно изучили, приготовили копии, но пока не спешили с распространением. Надо дать в надежные руки.
Как-то в мастерскую вместе с Романовым зашел Виктор Осоков. Недельная отсидка в полиции и перенесенные там побои резко изменили парня. Про царя и манифест он пел из озорства, но издевательства озлобили его, заставили по-новому понять слова песни и все окружающее. Возчики из артели Романова рассказали ему про своего попутчика слесаря, и Виктору захотелось самому послушать его рассказы.
— Слышь, Семен Гурьич, Витька-то наш все никак не забудет, что ему в кутузке по зубам набили за песню про царя, — заговорил Митрофан Саввич, когда они, поздоровавшись с хозяином, уселись на скамейке.
— Расскажи ему, как рабочих расстреляли за то, что они с просьбой к царю пошли. Помнишь, нам говорил? Перестанет за зуботычины гневаться.
Парень сидел молча, но из-под черного чуба внимательно смотрел на слесаря. Антоныч тоже незаметно наблюдал за ним. На слова Романова он ответил после длинной паузы:
— Такое уж положение рабочего класса сейчас, Саввич! А говорить-то с оглядкой надо. Человек я у вас новый, услышит начальство про лишние разговоры — и живо полетишь. Витя по себе знает, какая свобода слова сейчас…
— Да что ты, Гурьич! — с обидой перебил его старый возчик. — Разве с кем не след мы про твои рассказы станем говорить! Витька свой парень, с малолетства знаем.
Осоков нетерпеливо откинул чуб, глянул прямо в глаза слесарю и неожиданно улыбнулся ласково и открыто, будто желая показать, что ему можно доверять.
— По своему опыту знаешь, Витя, что верить царю нельзя, — тихо заговорил Антоныч. — В манифесте написано «свобода слова», а тебя с товарищами за слово арестовали, забывая про «неприкосновенность личности», били…
Виктор вспыхнул и стиснул кулаки.
— В январе пятого года многие рабочие еще верили царю и потому пошли за пособником полиции, попом Гапоном… — продолжал слесарь.
Молодой возчик пристально смотрел на губы Антоныча, словно боясь, что не успеет поймать все слова, произносимые рассказчиком. Саввич, слушая, сокрушенно покачивал головой, время от времени восклицая:
— Нет правды на свете!
Гости сидели в маленькой мастерской, жадно расспрашивая хозяина о России, до тех пор, пока какая-то тетка не пришла с худым ведром. Виктор, прощаясь, крепко сжал руку Антоныча.