Через несколько дней он пришел один в мастерскую Каткова.
— Семен Гурьич, мне ребята рассказывали, как вы дорогой им говорили о таких людях, что за народ идут, — заговорил он, выждав, когда в мастерской, кроме них, никого не осталось. — А где бы их найти? У нас таких нет. Я тоже с ними пошел бы…
Лицо парня дышало искренностью и было взволнованно.
— Они, Витя, везде есть, только им таиться приходится сейчас, — ответил Антоныч и попросил рассказать о себе.
— Отец помер, когда я еще мальчишкой был. Живем мы вчетвером. Кроме матери, у меня есть сестра и младший братишка. При отце я начал в школу ходить. Кончил три класса, а там надо было о куске заботиться. Мать-то все руки стиркой искорежила. Что было от отца — прожили. Только лошадь и сберегла мать. Лет с пятнадцати стал с обозом Петра Петровича ездить. Кормимся понемногу. Даже гармошку себе купил. Из-за нее и в кутузку попал… — говорил отрывисто Виктор. — Сестра учится. Охота, чтобы до учительши доучилась, — легче жить будет…
— Выходит, что вы еще не так плохо живете? — спросил Федулов.
— В слободке нас состоятельными считают. Своя лошадь есть. Вот кончится ярмарка — повезем кладь от Самонова. Другим куда хуже, — ответил Виктор и вопросительно посмотрел на слесаря.
Антоныч, починяя замок, рассказывал про то, как рабочие борются за лучшую жизнь.
— А знаешь, Витя, если за такими пойдешь, которые за народ стоят, так ведь опять можешь в полицию попасть, — положив на полку починенный замок, как бы между прочим бросил он.
— За дело не обидно и сидеть, — задорно откликнулся парень.
— Заходи как-нибудь ко мне. Я тебе интересную книжку дам почитать, не запретную, но из нее узнаешь, как революционеры работают, — предложил Антоныч.
Через три дня Виктор зашел и получил «Мать» Горького. Достал Трифонов через своих юных друзей. Общественной библиотеки в городе не было, но у некоторых учителей имелись личные.
— Вот это книга! — говорил Виктор, придя через неделю. — Мы с Филькой читали. Коль таких, как Павел и его мать, будет много, недолго усидит Николашка…
— Только вот так со всяким говорить, Витя, нельзя, а то без толку в руки охранки попадешь, — заметил ему Антоныч.
— Я ведь с вами, Семен Гурьич, говорю. По-моему, вы к таким, как Павел, близки? — вопросительно произнес Виктор и взглянул на слесаря.
Тот усмехнулся. Парень толковый! С ним и его дружком Филей и начал революционную работу в Акмолинске Антоныч. Но послать весточку в Петропавловск с ребятами на первый раз он не решился — могут провалить по неопытности.
По окончании ярмарки возчики уехали, а Антоныч начал готовиться к поездке в Родионовку. Другого способа связаться с Палычем не было: писать опасно.
Глава двадцатая
Возвращение Андрея Полагутина с войны на деревяшке взволновало всю Родионовку. Какой он теперь работник! Попробуй попрыгай за сохой иль плугом… Мать плакала, не переставая: изуродовали сына навек!
Ногу Андрею отрезали по колено. Он уже привык передвигаться без костылей. Ковыляя по двору, брался за вилы, но отец, хмуря густые брови, сказал:
— Отдохни пока, не майся! Видно, к чему-то другому приучаться придется…
Татьяна встретила мужа радостно, не плакала. Все слезы выплакала, пока ждала.
— Не беда! Можно и без ноги прожить, — говорила, ласково улыбаясь, мужу. — Хорошо, что жив остался. Вон от Михайла Демьянова год нет писем, Машка как убивается! Теперь тебя уже никогда больше не возьмут…
— Главное дело — даром искалечили, вот что, Танюша, обидно. Мы-то, солдаты, жизни не жалели за матушку Россию, а генералы нас продали! — гневно отвечал Андрей.
Сидя у тестя в гостях, искалеченный солдат рассказывал обо всем, что пришлось ему передумать, лежа в порт-артурском госпитале.
— Винтовок не хватало, пуль, а нам иконы от царя в подарок привезли, — говорил он и, не сдержавшись, зло выругался.
Андрея ранило осколком снаряда еще до сдачи Порт-Артура японцам, но, лежа в госпитале, он много слыхал от вновь поступающих раненых.
Гости, слушая его рассказы, качали головами и поглядывали на Федора.
— Пули-то царю нужны, чтобы рабочих да нашего брата хрестьян расстреливать, вот на япошек-то и не хватило, — не удержавшись, вставил Матвей.
За ним заговорили и другие. Отец Андрея, смирный, набожный мужик, раньше не одобрял тех, кто против власти говорил, но сейчас, болея душой за сына, согласно кивал головой.