Слушая уговор отца с братом, Демьян думал: «Сказать Акиму иль нет про бесстыжих? В городе-то совсем разойдутся. Акима будет гонять по Петропавловскам…» Он плюнул от отвращения.
Придя в комнату, в которой они жили с Варварой, средний сын Мурашева ворчал, раздеваясь:
— Бесстыдная шкуреха! Мужу на шею вешается при всех, а сама…
— Про кого это ты, Дема, говоришь? — спросила с любопытством Варя, но Демьян отмахнулся от нее.
— Все вы хороши! — проворчал, ложась на высоко взбитую перину и отворачиваясь к стене. Он все еще не решил, говорить брату или нет. Страшно! Смертоубийство выйдет, все узнают, проходу по селу не будет. Скрытый грех — бог судит, а откроется — люди. Но гнев на отца и сноху, жалость к обманутому брату, души не чаявшему в жене, требовали каких-то действий, и Демьян злобился на всех, мучился, решая тяжелый вопрос, и никак не мог его решить.
Наталья первая почуяла, какая беда ей грозит, и замерла от ужаса. Хитрым бабьим умом искала она способ предотвратить беду и не находила. Оберегая мужа от Демьяна, вилась возле него, наряжалась в привезенные им обновки, ворковала не переставая о том, как ночи не спала, ожидая его. Свекру, встретившись с ним в лавке, сказала:
— Скорей надо уезжать. Догадался Демьян, скажет Акиму.
Тот побледнел и задумался. Нельзя допускать такого. По себе чувствовал Петр Андреевич, как страшна ревность. У него огнем душа горела, когда представлял себе Наталью с сыном наедине. А ведь Акиму Наталья по закону жена.
Прежде всего он услал среднего сына с батраками на Нуру — там у них пятьдесят десятин посеяно — к уборке готовиться. По возвращении Демьяна Петр Андреевич вместе с Акимом уехали в аулы скот набирать.
Наталья со своей стороны принимала меры. Ласкаясь к мужу, она жаловалась, что младшая сношельница завидует им, плетет мужу бог знает что на нее, а Демьян верит и косится…
— Потерпи, Наташа! Недолго осталось. Вернусь из Петропавловска, начнем в городе устраиваться. А на Варьку плюнь. Ей ли с тобой равняться? — утешал жену Аким.
До самой отправки Акима с гуртами в город Петр Андреевич и Наталья не давали братьям и на минуту остаться вдвоем. Аким этого не замечал, но Демьян все понял. «Боятся, следы заметают вместе», — думал он. И если вначале больше винил отца, помня бледность и растерянность Натальи, когда Петр Андреевич заставил ее ехать с ним в поле, но теперь пришел к выводу, что по своей воле живет старшая сноха со свекром. Когда Аким перед отъездом прощался с семейными, Демьян ему кинул: «Смотри, братуха, за прибылью далеко едешь, как бы дома убытка не понес», — и исподлобья метнул взглядом на отца и Наталью.
Аким вздрогнул, но жена с плачем повисла на шее, отец заторопил батраков трогать гурт, и он уехал, не вдумавшись в слова брата.
Глава двадцать первая
— Не убивайся понапрасну, Поля! Придет время, увидим мы наших ясных соколов, — говорила певуче Катя Потапова жене Мухина. Обе женщины сидели рядом возле кухонного стола. Когда гостья пришла, Катерина стирала. Две большие корчаги стояли возле корыта. Белье уже выпарилось за ночь, осталось отстирать и за полосканье приниматься, но помощники еще не вернулись из школы. Ребята носили матери воду из колодца и выливали остирки на улицу…
Тяжелое свое горе женщины переносили по-разному.
Катя Потапова спрятала боль и тоску, и о ее слезах, кроме подушки, никто не знал. Сыновья всегда видели мать бодрой и даже веселой. Она внушала им, что отец вернется из ссылки, поэтому должны они хорошо учиться, быть сильными, крепкими, как отец. От помощи, предложенной партийной организацией, Катя категорически отказалась.
— Да что, больна я или старуха? — говорила она Алексею, часто заходившему к Потаповым до ссылки. — Мне уж сынки помогать могут. Работу дайте. Сам знаешь, ничего Гриша от меня не скрывал, обо всех ваших делах известно мне…
Старший сын Григория, глядя на мать, тоже старался крепиться и если, вспомнив про отца, не мог справиться со слезами, то убегал из дому, чтобы никто не видел, как он плачет. Когда Саше пошел тринадцатый год, он стал считать себя взрослым, серьезно обсуждал все домашние дела, следил за порядком в доме, помогал матери в работе и часто покрикивал на младшего братишку, особенно если тот начинал плакать.
Миша, все такой же худенький и ловкий, пытался во всем подражать старшему брату.
— Мы — рабочий класс, — с забавной серьезностью, хмуря светлые бровки, совсем по-отцовски говорил он.