— Да чтой-то ты выдумала — живых оплакиваешь, будто мертвых? — упрекнула она, обнимая хозяйку, — И ребят расстроила, Пелагеюшка! Вернутся наши муженьки, вот увидишь. Еще как жить-то будем…
Ласковая речь Катерины успокоила Мухину — одинаковое ведь у них горе. Ребята убежали на улицу, а матери вдвоем долго разговаривали о мужьях, о будущем. Так началась их дружба.
Товарищи не забывали Мухину, помогала ей и Катя, отрывая копейку от заработка, но главное было в том, что она поддерживала Пелагею своей неиссякаемой бодростью, подсказывала ей, как лучше с нуждой бороться: вместе они сажали огороды, готовили запасы на зиму… Мухина беспрекословно подчинялась подруге, часто прибегала к ней то за помощью, а то просто грусть развеять. Вместе они читали редкие письма мужей, а ответы писала одна Катя за обеих — Пелагея была неграмотна.
Сегодня Мухина пришла с большим горем: зима пришла, а среднему, Ванятке, обуть нечего, придется из школы взять.
— Где уж без отца учить! Гляди, по миру скоро пойдем, — говорила она, вытирая обильно льющиеся слезы.
— Слезами мы врагов будем радовать, а друзей печалить, — уговаривала Катя подругу, положив красную, распаренную руку ей на плечо. — Весь рабочий класс на борьбу поднимается, а мы с тобой разве не рабочие? Злости надо в себе больше копить, чтобы сильнее быть, бороться. Не будет того, чтобы кровопийцы век нашу кровь сосали! Добьемся своего! А Ванюшку из школы не бери. Мишуткины валенки возьмешь…
— А как же он-то будет? — перебила ее Пелагея.
— Недельку в Сашиных сапожках пробегает, крепкие еще и просторные. Портянки подмотает. А потом поклонюсь своей барыне, чтоб за работу вперед дала. Пусть пока тешится моими поклонами.
Пелагея поглядела на подругу полными слез глазами: что Григорий, что Катя — в беде никогда не оставят.
— Гладить да катать белье я приду помогать тебе, — пообещала она, поднимаясь.
— Приходи хоть завтра. Есть сухое. А валенки Сашутка вечером тебе принесет, — сказала Катя, провожая Мухину до дверей.
Ни в чем не оправдались надежды Плюхина: и Федулова в Омске не поймали, и Вавилову не удалось после разгрома деповской организации заставить рабочих идти за собой.
Уже месяца через три полицейские стали находить вновь прокламации — явно большевистские, и чем дальше, тем больше. Шпики донесли, что второго мая железнодорожники собирались за станцией и кто-то выступал с речью. Близко подойти не удалось — кругом стояли пикетчики.
А через две недели стало известно, что девятого возле озера Пестрого прошло собрание, на котором присутствовало четыреста человек и приезжий из Омска говорил дерзостные речи против правительства. Об этом рассказал один из участников собрания втершемуся в доверие шпику.
Потом начались неприятности на вокзале. Несколько раз при проходе поездов с политзаключенными Плюхин заранее посылал наряд полиции. Не помогало! Один раз полковник Шмендорф роту солдат выслал, четырех рабочих застрелили, а через неделю, под предлогом аварии, железнодорожники выкинули новый номер: машинист остановил поезд против депо, не дотянув до вокзала, где стоял отряд полицейских. Состав оказался между паровозами, стоящими на соседних путях. Когда охранники кинулись к вагонам заключенных, возле которых сгрудилась толпа железнодорожников, успевших что-то передать в вагон, машинисты с двух сторон пустили пар, прямо завесу устроили. Никого не удалось захватить. А слесари-пролазчики заявили, что буксы загорелись, потому поезд стоит. Докажи, что не так…
Что-то творилось и в самом депо. Как назло, глаза и уши администрации — старый мастер Никулыч — уже не работал там. Администрация его не уволила, но рабочие сами от него освободились. Они вывезли шпиона на тачке и выбросили в мусорную яму, главное — сделали так хитро, что и виновных не нашли. Плюхин сам допрашивал плачущего старика.
— Шел я по двору. Вдруг кто-то сзади накинул мешок на голову. Схватили меня, стукнули по зубам, скрутили руки, заткнули рот, — рассказывал Никулыч, — кинули на тачку и повезли. Потом вытряхнули на мусор и ушли. Пока выпутался я из мешка да вылез из ямы, никого в депо не осталось — работа-то ведь кончилась. Не пойду больше к проклятым бунтовщикам…
Безусловно, после этого ему там и делать нечего. Со стороны послать — не выйдет! После арестов рабочие насторожились. Надо из работающих кого-нибудь подкупить. Вавилов советует завербовать Белоконя, но как? А вдруг он не согласится, да еще расскажет? «Верба» сам не может с ним говорить…
От забот и неприятностей Александр Никонович похудел и давно не появлялся на четвергах у Савиной. Не до развлечений! Военное положение действовало в крае по-прежнему. Можно было, не стесняясь, арестовывать и высылать рабочих. Но толку-то в этом мало. Скольких уже выслали и, кажется, главарей всех разгромили, а кто-то вновь орудует, и до сих пор не выяснено, кто именно.