С кухни вдруг принесло дурманящий разум запах жареной картошечки с лучком. Активно зашкворчало растительное масло на сковороде, зашипела сочная отбивная. Нет, не сырая. Уже почти готова. Тонкие струйки дымка вырываются из-под крышки, одуряющий запах свежего мяса сводит судорогой желудок, ноги сами поворачивают в нужную сторону.
— Иван! Ты идешь есть или нет? Дождешься — все остынет!
— Иду, мам, — машинально ответил я, а потом схватился за грудь, где вдруг все сковало призрачной когтистой лапой застарелой тоски. Горло перехватило, где-то там вдруг встал горький комок подступающих рыданий.
«Мама…»
— Садись, — строго велела мне уже немолодая женщина в переднике, отворачиваясь от плиты и ткнув длинной деревянной. Я сел на услужливо возникший из ниоткуда стул, со слезами всматриваясь в родные черты самого дорогого человека на свете.
— Налетай, — мама поставила передо мной исходящую паром тарелку. Золотистая картошечка, отбивные, свежий огурчик, даже напополам разрезала. Заботится.
— Не давись, — мягко укорила она меня потеплевшим голосом. — Успеешь еще в футбол свой набегаться, никуда твое поле не денется.
Я и сам не понял, как в руке оказалась вилка, и вот уже, жадно рыча, рвал зубами сочное мясо, не обращая внимания на обжигающий жар, стекающий по зубам. Рассудок заходился в восторженном припадке. Господи Боже, как же я скучал!
— Как в школе? Опять троек нахватал?
— Неее ффааююю, — промычал с набитым ртом и едва не подавился, за что тут же отхватил легкий подзатыльник.
— Не говори с набитым ртом! Мог бы просто кивнуть, а то я без тебя не знаю, чего там у тебя в дневнике. Смотри у меня!
Я с усилием проглотил огромный комок пищи, и вдруг до меня дошло. Мама! Жива!
Резко отложил вилку и бросился в материнские объятья. Она охнула, но все же выдержала мой немалый вес и с улыбкой на лице взъерошила мне волосы на макушке…
— Вымахал, лось здоровый. Скоро батю перерастешь, царствие ему небесное…
— Мам?! — я вдруг понял, что обнимаю пустоту, и кухня медленно расплывается вокруг, изменяется во что-то иное. — Мама!!!
— Ты чего? — вдруг произнес мягкий грудной справа от меня. Я дернулся и вытаращил глаза на молодую девушку лет семнадцати, в одном кружевном лифчике. Но и тот уже слетал, открывая приятные взору округлости упругой груди с темными пятнышками затвердевших сосков.
— Я не кусаюсь, Вань, — Ленка рассмеялась, и жадно припала своими губами к моим. — Пока…
Мы были в ее квартире, ее спальне. У Ленки тут всегда пахло цветочными духами и шоколадом. Она была сладкоежкой, хоть и не толстела от таких излишеств. Ее стройной фигурке завидовали все старшеклассницы в моей школе.
Я обнял податливое горячее тело, повалил ее на спину и, по-прежнему смеющуюся, начал покрывать поцелуями. Тонкую шейку с нежной пахнущей тмином кожей, грудь с твердыми кончиками возбужденных сосков, упругий живот. И еще ниже, заставив застонать в сладкой истоме…
В глазах снова потемнело. И чертов звон в ушах! Пытаясь избавиться от него, потряс головой, как насквозь вымокший собакен, только что вылезший из пруда. А потом открыл глаза и снова увидел Лену. Теперь стала ясна и причина звона в ушах. Это был мой крик. А она уже не рыдала — выла на одной ноте на коленях перед дверью моей квартиры.
— Пошла вон!!!
— Ваня… Ванечка…
— Я сказал проваливай!
— Но… Вань… Куда же я…
Ее вещи уже на лестничной клетке. Хлопок двери. Вот и все. Пусть валит на все четыре стороны. Хоть к семейке своей, такой же ненормальной, хоть к шалашовкам, называемым подругами. Всему терпению есть предел, с меня довольно. Пьянки. Бесконечная ревность на пустом месте, убившая последние зачатки любви. Скорость, с которой с улетали кровно заработанные деньги. Мля, я ведь и в универ-то не поступил только чтобы ее содержать. Уже год, дурак, от армии бегаю… Бегал. Больше не стану.
Звон, темнота. Прочухался уже в строю, морщась от свежего перегара, бьющего в лицо из луженой глотки прапора.
— И меня не ипет, что тебе там непонятно!!! Понял…..ный?