– Я Подоляну…
И протянул мне руку, улыбаясь и открывая необыкновенно белые зубы.
Нет, он был совсем не таким, каким я себе его представил по рассказам Леонида.
Вместо серьезного и замкнутого человека, каким должен был быть по моим представлениям уже неоднократно арестовывавшийся и известный полиции всех университетских центров студент, я увидел красивого, рослого парня с продолговатым смуглым лицом, крупным ртом и темно-карими глазами, в которых то и дело загорались веселые искорки. Он был простым и спокойным, веселым и сильным, и мне понадобилось не больше двух минут, чтобы я почувствовал себя с ним так, будто мы давно знакомы. Он помнил Леонида и понял с полуслова все то, что я собирался рассказать ему подробнейшим образом. Дружески обняв меня за плечи, он повел меня к тем двум, что ждали его в углу, и усадил на кровать.
– Товарищ приехал из Бессарабии,- сказал он. – Привез интересные новости…
Никаких новостей я, собственно, не привозил и не без смущения посмотрел на выжидательные лица студентов. Эти двое были помоложе Подоляну – один худой, тихий, с бесцветными добрыми глазами; другой в очках, с вьющимися светлыми волосами.
– Откуда вы, товарищ? – спросил по-русски тот, что в очках.
Это было замечательно! Смущение, неловкость, настороженность – все немедленно испарилось. И уже не только веселый гигант Подоляну, но и те двое, которых я еще не знал по имени, тоже показались мне старыми друзьями. И я понял, что все-таки привез им новости. Я приехал из далекого провинциального города и был живым свидетельством того, что и там, на Дунае, есть комсомольцы и организация МОПР. А это было для них важной и интересной новостью.
Каковы настроения среди учеников? Много ли человек арестовано? Есть ли сочувствующие среди учителей? Как реагировали в городе на аресты? Доходят ли до нас газеты Рабоче-крестьянского блока?
Я отвечал, как умел, отвечал шепотом, под аккомпанемент громкой зубрежки небритого парня, все еще расхаживавшего между койками с учебником римского права в руках. Я заметил, что он повторял одну и ту же фразу: «Capitis diminutio имело три степени…» Доходя до заколдованной третьей степени – «минима», он запинался, открывал глаза, заглядывал в учебник и начинал все сначала.
– Послушай! – сказал вдруг, положив мне руку на колено, очкастый парень с вьющимися волосами, которого звали Милуца. – Ты сможешь все это написать для нашей газеты?
– Что?
– Про настроения учеников, про порядки в гимназии…
– Попробую…
– Чего там пробовать – сядешь и напишешь! Я проведу тебя в читалку – там удобнее…
– Погоди, погоди… – сказал Подоляну. – Парень с дороги. Его надо устроить… У тебя есть шпалтист, Милуца?
«Ну вот, сейчас все наконец выяснится», – подумал я, услыхав таинственное слово.
Но ничего не выяснилось, а только еще больше запуталось.
– У меня есть шпалтист, – сказал Милуца.- Даже не один, а два: иногда является Михалаке без предупреждения. Просто не знаю, что с ним делать!
– Ладно, тогда он будет на сегодня моим шпалтистом, а завтра посмотрим, – сказал Подоляну.
– А я могу взять его шпалтистом на обед и ужин, – сказал худой с печальными глазами.
– Замечательно! Договорились! Помоется, пообедает, а потом пусть займется статьей…
Я слушал этот разговор и мучился: спросить, не спросить? И решил все-таки не спрашивать. Очень уж не хотелось показать себя в невыгодном свете и здесь. Печальная История с 12-м номером трамвая еще была свежа в памяти.
– Располагайся! – сказал Подоляну и указал на кровать, на которой мы сидели. – Умывальня в коридоре. Там в ящике есть мыло и полотенце…
Через четверть часа мы все втроем вышли во двор общежития и присоединились к толпе студентов, ожидавших открытия столовой.
– Открывают ровно в двенадцать… – сказал Подоляну, – осталось три минуты.
Я с любопытством разглядывал толпу. Студенты были разные, но чем-то и походили друг на друга. Мне показалось, что на всех лежала печать какой-то веселой небрежности, беззаботности. Разговаривали они во всяком случае все громко, перекидываясь шутками, хохотали по любому поводу и без повода. И я снова услышал таинственное слово «шпалтист». Его склоняли на все лады.
– Кому нужен шпалтист? – кричал лысый парень с глянцевитым лицом.
– Пойдет! Но только на второе… – откликнулся другой.
– Не пойдет! Мэй, Гуцэ, у тебя есть шпалтист?
– Есть… сейчас появится…
Но вот наконец открылась дверь столовой, и все ринулись по каменным ступенькам вниз в просторное полуподвальное помещение с тяжелыми сводами и колоннами, напоминавшее старинный храм. Как только мы уселись за столик, появился официант в белой куртке, высокий, темноликий, с модными усиками а ля Адольф Менжу.
– Три обеда и тарелки на двух шпалтистов! – сказал Милуца, протягивая официанту обеденные талоны.
– Есть, три обеда – два шпалтиста! – сказал официант и помчался к другому столику.
Теперь я догадывался, в чем дело: быть шпалтистом – значит попросту разделить с кем-нибудь обед. Но что это за слово? И почему там, наверху в комнате, тоже есть шпалтисты? Я продолжал мучиться догадками, и это, по-видимому, отражалось на моем лице. Подоляну догадался, о чем я думаю, и с веселой улыбкой открыл мне великую тайну шпалтизма.
«Шпалтист» взялось от немецкого слова «шпалте», что означает «трещина»; есть и глагол «шпалтен» – разделять. Никто не знает, кто первый применил это слово, но в общежитии «Шиллер» всегда было больше студентов, чем коек, поэтому здесь с давних времен появились шпалтисты, то есть те, что спали в «шпалте» – в «трещине» между двумя койками. Проще говоря – делили койку с товарищем. По аналогии появились шпалтисты и в столовой: те, кто покупали один обед на двоих. Все оказалось просто и буднично. Среди богатых студентов не было шпалтистов.
Корпорация эта состояла исключительно из бедняков. Шпалтизм был их своеобразным средством борьбы за существование. Символом братства и взаимопомощи. Великим гербом студенческого товарищества и солидарности…
После обеда, по-братски поделенного пополам и тем не менее показавшегося мне необыкновенно сытным и вкусным, я не пошел писать статью. Проницательный Подоляну и здесь догадался, что больше всего на свете мне теперь хотелось спать, – я ведь почти не спал ночь в пути. И он повел меня снова наверх в шестую комнату. Здесь уже многое изменилось за время нашего отсутствия. Койки, на которых спали двое, были теперь аккуратно заправлены. Но появился новый спящий, тоже накрытый с головой одеялом на крайней койке слева у стены. И за столиком брился теперь другой вихрастый парень в зеленой рубашке. Но тот, кто зубрил латинское право, по-прежнему занимался своим делом. Устав от хождения по комнате, он сидел теперь на своей койке и, раскачиваясь в такт своему бормотанию, повторял непонятные латинские слова. Я мог бы поклясться, что это была все та же злополучная фраза: «Capitis diminutio имело три степени: maxima, media et minima…»
– Это мой шпалтист! – кратко представил меня Подоляну всем присутствующим. – А ты ложись…- сказал он мне. – Спи и не беспокойся – Милуца тебя разбудит!
И вот я уже лежу на продавленной койке Подоляну, накрывшись по местному обычаю с головой одеялом. Слышен неясный шум и латинские слова, которые скоро превращаются в какое-то ритмическое гудение. Мне тепло, уютно, покойно. И я думаю о том, как всего лишь несколько часов тому назад я сошел с поезда, никому не известный и никого не знающий гимназист, один в этом огромном городе, а вот теперь у меня уже есть верные друзья; один из них поделился со мной обедом, другой отдал мне свою постель. Я еще не хожу в университет, но уже живу в университетском общежитии; хоть я еще не студент, но уже стал шпалтистом. И я чувствую себя пронизанным каким-то необыкновенным ощущением радости и блаженства… Это не было дремотное блаженство уставшего человека, а великая радость товарищества, теплота и счастье единомыслия.
Сколько раз привелось мне испытать это волнующее чувство! Сколько раз встречал я людей, с которыми, на первый взгляд, у меня не могло быть ничего общего, и я даже не мог с ними объясниться как следует, потому что все у нас было разное: и родной язык, и воспитание, и страны, в которых мы родились и выросли, но едва лишь заходила речь о главном, лишь только выяснялось, что мы идейные товарищи, как исчезали все различия, не было больше ни румына, ни русского, ни болгарина, ни француза, ни разницы в возрасте и положении, а только оставались близость идеи, цели и одинаковое восприятие мира.