Особняк бывшего русского посольства, одноэтажный, с потемневшими стенами, казался запущенным уже снаружи. Мы вошли в холл и огляделись: узкие старинные окна с трехцветными стеклами: белое, синее и красное — царские флаги… Потолок высокий, темный, с отколовшейся лепниной… На стенах двуглавые орлы, жалкие, с разбитыми гипсовыми крыльями… В библиотеке мы увидели и самого Поклевского. Последний царский посланник сидел за большим столом, заваленным книгами, старыми, истрепанными журналами, пахнувшими сыростью и дезинфекцией. От самого Поклевского тоже исходил запах пыли и формалина, — казалось, если ткнуть рукой в его широченный чесучовый пиджак, оттуда посыплются опилки… Пока Флориан обменивал книгу, Дим потихоньку рисовал мелом серпы и молоты на стульях, на стенах и под самым носом у Поклевского, на его же столе, под газетами.
Когда мы вышли из старинного особняка, спотыкаясь от возбуждения и еле сдерживая смех, все увиденное показалось нам странным и удивительным: тут, на улице, солнце, автомобильные гудки, громкие голоса, а там, за этими облупившимися стенами, сидит, как в склепе, одинокий старик и смотрит в холодную пустоту. Сколько лет сидит он там, этот живой мертвец? Скоро семнадцать — с первого года революции. Зачем? Почему? Впрочем, теперь всему этому конец. Скоро откроют окна, и сюда придут представители новой России. И нам казалось, что знаки серпа и молота, которыми мы украсили убежище Поклевского, подготовляют приход этих людей, которых мы никогда еще не видели.
Вернувшись в общежитие, мы все время обсуждали скорый приезд советских представителей, и я попытался втолковать обитателям моей комнаты, какое это будет замечательное событие. Все слушали молча, только Бранкович встал и демонстративно начал собирать свои конспекты.
— Неужели ты такой трус, Бранкович, что боишься даже слушать?
— А зачем мне слушать? У меня есть цель в жизни, не желаю вмешиваться в политику.
— У тебя все есть, и прыщи и паутина в голове. Э, да что с тобой разговаривать…
— А ты не разговаривай, — сказал Бранкович и, очень довольный собой, вышел.
Один из обитателей тринадцатой комнаты, обшарпанный рыжий Фреди, который был бы хорошим парнем, если бы не лебезил перед всеми, у кого надеялся занять несколько лей, спросил:
— Ты кем будешь, Саша, если придут товарищи, — народным комиссаром?
— Это еще неизвестно, Фреди. Но кем ты будешь, я знаю — холуем!
Меня охватила ярость. Какого черта они судят обо всех по себе! Бранкович спит и видит во сне, что он уже сделал карьеру: поступил на службу в ту самую фирму, где работал и его отец. Тот был рядовым служащим, а Бранкович, имея диплом, надеется заведовать юридической конторой фирмы. Отец получает пенсию в восемьсот лей, а сын будет получать полторы тысячи. Вот она, цель в жизни. Вот оно, будущее. Вот результат усилий целого поколения: восемьсот и полторы тысячи. К черту их! К черту такое будущее, что бы там ни было. Милый, сверхосторожный Бранкович. Да обанкротится твоя фирма вместе с ее филиалами. Да поразит тебя сифилис, которого ты так боишься… Я вспомнил испуганное лицо Бранковича во время забастовки на юридическом факультете. «Ты куда, Бранкович?» — я схватил его за руку, как только он захотел смыться. «Пусти, нас непременно посадят или изобьют». Вечером, когда я пришел в общежитие с разбитым глазом, он лежал на койке, давил прыщи и решал кроссворды. «Ура! Министр юстиции подал в отставку!» — крикнул я. «Новый министр протащит закон об адвокатах не хуже старого», — сказал Бранкович. И он оказался прав, черт возьми! Но это ровно ничего не значит. Борьба не закончена, и мы еще посмотрим. Теперь все знают, что новый закон — гнусная штука. Нельзя складывать оружие, надо бороться. Нельзя решать кроссворды, когда идет борьба. Нельзя быть таким, как Бранкович.