— Ты про Бориса?
— А то про кого же?
— Если бы он им сказал, что они ошиблись, они обыскали бы все общежитие и арестовали тебя. Он тебя спас…
— Не его это дело… Этот парень, я ему тысячу раз говорил, чтобы он не вмешивался. Что я теперь напишу домой? Ах, какой идиот!
Раду говорил таким тоном, как будто Борис виноват, что пришла полиция. Я посмотрел ему в глаза и вдруг понял, что он жалеет брата, почему-то стыдится в этом признаться и ругает его почем зря, чтобы не выдать себя.
— Послушай, Радуц, как ты думаешь, что они от нас хотят?
— Позвони в сигуранцу и спроси… — Он все еще был в смятении и теперь сердился уже на меня.
— Они могут вернуться? — спросил я.
— Они обязательно вернутся. Надо улетучиваться…
— Куда мы пойдем?
— А, черт, откуда мне знать? Главное — поскорее уйти отсюда, там видно будет…
На улице все было теперь по-другому. Полчаса прошло с тех пор, как я возвращался в общежитие, а мне казалось, что прошел по меньшей мере год. И люди все были какие-то другие — мне все время мерещилось, что они пристально нас оглядывают, и я невольно оборачивался…
Странное ощущение: я шел по хорошо знакомой улице и видел впереди, на углу, газетный киоск, у которого я обычно останавливался, но теперь я совсем не был уверен, что дойду до угла, ведь каждую минуту меня могут задержать. Все это было очень странно, и я вспомнил, что уже испытал однажды нечто похожее, когда шел по городу больной, с высокой температурой, и мне все время казалось, что я упаду и потеряю сознание. В ушах звенело, и все предметы и люди двигались почему-то очень далеко от меня. Но теперь было другое. Теперь я видел улицу в ярком солнечном свете, чувствовал себя совершенно здоровым и все-таки не был уверен, что доберусь до угла. Рядом шагал Раду и, казалось, не испытывал никакой неловкости.
Вот, подумал я, вот он идет по улице в стоптанных ботинках и слишком широких лоснящихся брюках, идет преувеличенно серьезно, делая слишком большие шаги, и есть в нем что-то от маленькой смешной фигурки Чарли Чаплина, а лицом он похож на подростка, напустившего на себя важность, — со стороны он может показаться смешным, а я завидую ему так, как не завидовал никому. «Уйти на дно», «жить в подполье» — для него это привычные слова, сама жизнь, будничная жизнь движения, в котором он участвует с шестнадцати лет. А что будет со мной?
— Послушай, Радуц, ты не боишься? Многие шпики знают тебя в лицо.
— Кто боится, тот всегда попадается.
— Это почему же?
— А потому, что он просто ни о чем другом думать не может, и обязательно попадется…
— А что ты будешь делать, если тебя все-таки опознают?
— Вероятно, струшу, — улыбаясь, сказал Радуц. — Вот Старик никогда не трусит.
— Неужели никогда? Почему?
— Потому, что он думает только о движении.
— Он всегда думает о движении?
— Всегда.
— Его ничто другое не интересует?
— Его многое интересует… Только бы это не мешало движению.
— А если все-таки мешает?
— Тогда это его больше не интересует, — сказал Раду, потом искоса посмотрел на меня. — Старик никогда не задает праздных вопросов и не болтает, когда нужно действовать.
— А что мы должны сделать?
— Две вещи: мы должны найти пристанище на несколько дней, и мы должны сообщить товарищам обо всем, что произошло. Они решат, как нам быть дальше. А ты, пожалуйста, не заводи больше лишних разговоров и не мешай мне думать…
— О чем ты думаешь, Радуц?
— Куда нам идти… Давай-ка зайдем к Аннушке.
— Кто такая Аннушка?
— Подруга Левы, брата Брушки.
— А кто Брушка?
— Одна медичка. Подруга Тамары. Брушка с Аннушкой снимают вместе комнату, здесь близко, на Пифагора, два.
— Ты думаешь, она согласится?
— Кто, Аннушка? Я тебе уже говорил — она подруга Левы…
— А кто такой Лева?
— Брат Брушки. Он в Дофтане, и Аннушка живет с Брушкой. Теперь ты понял?
Я ничего не понял. Радуц знал всех, но я был новичком и совсем не разбирался в сложных сплетениях личных и партийных отношений. Удивительное дело, думал я, продолжая шагать рядом с Раду и пытаясь отвлечься от мыслей об арестах, — удивительное дело, как люди встречаются при помощи сложной системы явок, контролей; иногда один-единственный раз где-нибудь в темном переулке, не успевая разглядеть друг друга, и все же после таких встреч возникает привязанность на долгие годы. Вот эта Аннушка — подруга Левы, который сидит в Дофтане, — где они впервые встретились? Когда он выйдет из тюрьмы, может наступить ее очередь, и все-таки они связаны крепко, навсегда. Удивительное дело — они говорят, что вступили в свободное сожительство, а на самом деле это трогательно заботливые мужья и верные жены…