— Поскорей… — торопил Милуца художника. — Мы должны успеть, пока не откроют столовую к ужину, — осталось сорок минут…
Но художник не торопился. Ему все казалось, что газета не готова. Когда были написаны все заголовки, разрисованы все лозунги, он, ни с кем не советуясь, начал рисовать.
— Это еще что такое? — изумился Милуца.
— Так просто…
— Да ты спятил!
— Он выпил керосину…
Милуца решительно оттолкнул художника от картона.
— Пора! Я договорился с дежурным по столовой, что он откроет нам на полчаса раньше. Пошли!
«Трибуна» была тут же завернута в обыкновенную газетную бумагу, снесена в столовую и повешена на стенку около входа. Художник остался ее караулить.
— Когда откроют к ужину — тебя сменят! — сказал ему Милуца.
Я не понимал, зачем нужны эти предосторожности. Через полчаса я все понял.
С той самой минуты, когда Подоляну усадил меня на своей койке и трое незнакомых мне парней стали с живейшим участием интересоваться моей жизнью, точно они были моими старыми друзьями, студенты «Шиллера» показались мне самым симпатичным народом на свете. Я, конечно, понимал — не все они коммунисты, как Подоляну и его товарищи, но несомненно, что все веселые, милые, компанейские парни. Свою статью я писал в читальном зале на втором этаже, огромном, просторном, с четырьмя рядами удобных пюпитров. Здесь было людно и непривычно тихо. Почти за каждым столиком кто-то сидел, уткнувшись в книги, и хотя в зале не было дежурного, все соблюдали тишину и порядок: никто не курил, не разговаривал громко, входили и выходили все на цыпочках, стараясь не мешать другим. И лица были какие-то строгие, задумчивые. Тем сильнее поразило меня то, что произошло вскоре внизу, в столовой, когда ее открыли на ужин.
Вначале я ничего особенного не заметил. Как только появились первые пришедшие ужинать студенты, стенгазету окружила толпа любопытных. Кто-то прочел вслух фельетон, и вокруг раздались смешки. Кто-то неожиданно выругался, но на него накричали, и он отошел от стены. Не успел я поужинать, как ко мне подскочил Милуца, сильно чем-то взволнованный, и спросил, не видел ли я Подоляну.
— Нет…
— Беги наверх в шестую комнату, если его там нет, иди в читальню — пусть придет немедленно!
— Что случилось?
— Беги! Потом узнаешь!
Подоляну не оказалось ни в шестой комнате, ни в читальне. Я вернулся в столовую, чтобы сообщить Милуце, но это уже не так просто было сделать. У стенгазеты собралась толпа. Сразу было видно, что она состоит из двух враждебных партий. Они стояли обособленно: Милуца и еще несколько человек у самой стены, охраняя газету; остальные обложили их тесным кольцом, закрывая дорогу к выходу. В этой группе выделялись двое: один небольшого роста, но важный, с глянцевитым лицом и черными, гладко прилизанными волосами, словно он надел на голову лакированную крышку; другой — огромный, толстый, с продавленным носом и маленькими выпуклыми глазами. Сначала мне показалось, что происходит диспут. Студент с черной лакированной головой ораторствовал, как заправский адвокат, держась одной рукой за лацкан пиджака и угрожающе протягивая вторую руку к противникам.
— Господа! — кричал он. — Это возмутительная наглость! У них нет ничего святого: они смеют оскорблять тех, кому мы должны быть благодарны… Я спрашиваю вас, кто мы, господа, студенты или…
— …агенты сигуранцы! — вставил Милуца.
— Ты молчи! Ты большевик! — закричал парень с продавленным носом и угрожающе выдвинулся вперед. — На жалованье Москвы!
— Как вам не стыдно! И это вы говорите о жалованье? Где пятьдесят тысяч, которые примария дала на дрова?
— Молчать! Не то плохо будет!
— Донесете на нас полиции?
— Господа! — снова закричал студент с черной блестящей головой. — Речь идет сейчас не о том, как распорядился комитет «Фундации» деньгами примарии. Предположим даже, что он совершил ошибку. Но разве прошлые ошибки дают вам право забрасывать нас грязью…
— Браво, защитник! — закричал чей-то веселый голос, и многие рассмеялись.
— Господа! — снова начал первый оратор.
— Погоди! — перебил его верзила с продавленным носом. — У меня с ними другой разговор! Мэй, вы… бога, архангела и всех святых из календаря… Если вы сейчас же не снимете эту пакость…