— Глупости! Чепуха! Вы не знаете моих убеждений! Обожаю, когда ко мне приезжают из Бессарабии… Ну-ка, садитесь. Нет, нет, вот сюда — здесь будет уютнее. Ленуца! Меня дома нет. Ни для кого на свете. Пока я не закончу дело с господином гимназистом!
Но Ленуца, очевидно, его не услышала. Я еще не успел извлечь из кармана письмо Литвина, как она показалась на пороге, ведя за собой другого посетителя, в очках, робкого и неуверенного, который спотыкался о ковер и не знал, куда девать руки. Увидев его, господин министр снова просиял и заворковал:
— А, господин профессор! Очень рад. Прошу садиться… Нет, нет, вот сюда — здесь вам будет покойнее… Ленуца! Меня дома нет! Ни для кого на свете, пока я не закончу дело с господином профессором…
Профессор, так же как и я, начал с извинений, но министр не слушал:
— Чепуха! Вы не знаете моих убеждений. Обожаю, когда ко мне обращаются профессора! Кстати, мне звонили из канцелярии премьер-министра — вы давно знаете шефа? Со школьной скамьи? Что вы говорите! Великолепно! У вас прошение с собой? Все будет сделано… Никаких благодарностей, это мой долг. Ленуца! Где ты там пропала, Ленуца?..
Ленуца не пропала. Она вводила в кабинет… нового посетителя: маленького человека, сухого, гладко выбритого, с темными колючими глазками. И все началось сначала:
— А, господин Датку! Очень рад. Прошу садиться… Нет, нет, вот сюда — здесь вам будет уютнее…
Из глубокого кожаного кресла, в котором я тонул целиком вместе со своим портфелем, я с изумлением наблюдал, как министр рассаживает других посетителей, обворожительно всем улыбаясь и обещая немедленно устроить их дела.
— Видите, сколько у меня дел… — сказал министр, вспомнив наконец и обо мне, после того как проводил к двери очередного посетителя. — Ну-ка, показывайте, что у вас там…
Я подал ему письмо Литвина.
— Что такое? — вдруг насторожившись, спросил он. — Вы коммунист?
При слове «коммунист» лицо его сделалось строгим и пухлые пальцы с большим перстнем нервно забарабанили по столику. Но это длилось недолго. Он дочитал письмо и снова весь засветился доброжелательством и благодушием. В это время его позвали к телефону. Он взял трубку и заворковал:
— Как тебе не стыдно? Какой я тебе «господин министр»? Ты не знаешь моих убеждений. Я Костел! Для своих друзей я всегда был и останусь Костелом! Что ты сказал? Я хороший парень? То-то! Вот это уже другой разговор… Привет! Целую ручки мадам Элеоноры. Па!..
После этого министр — хороший парень — вернулся ко мне и сказал, что все будет сделано: нужды моего уезда для него превыше всего, просьбы господина Литвина — закон. В гимназии, наверно, перегнули палку. Завтра же он поручит своему секретарю справиться об этом деле в министерстве просвещения. Послезавтра я могу позвонить узнать результат…
И он проводил меня до дверей, где меня приняла Ленуца и, сверкая блестящей чернотой глаз, провела в уже знакомую прихожую с оленьими рогами.
— Министр Рогожану? — переспросил Подоляну, когда я рассказал ему, где был. — Его обещания ровно ничего не значат. Это простейший прием: всем обещать. Но мы сейчас узнаем, что он за фрукт…
Разговор наш происходил во дворе общежития в тот час, когда уже пообедавшие или только собиравшиеся обедать студенты слонялись по двору, стояли группами у ворот, но Подоляну быстро разыскал среди них того, кто ему был нужен.
— Мэй, Джика! Подойди-ка сюда.
На его зов откликнулся студент ростом не выше двенадцатилетнего мальчика, с детской стриженой головой, но в очках с толстой оправой.
— Послушай, Джика, ты знаешь Рогожану?
— Знаю, — сказал Джика.
— Откуда ты его знаешь?
— Я их всех знаю, — сказал Джика.
— Что это за тип? — спросил Подоляну.
— Он из Влашки. Учился в Бухаресте. Женат на сестре помощника префекта полиции Миксимаде…
— Это нас не интересует, — сказал Подоляну. — Может быть, ты знаешь, какие у него убеждения?