Все подъезжающие к зданию парламента были возбуждены своими званиями, мундирами, орденами — они, очевидно, до сих пор к ним не привыкли. Я подумал, что на заседании они предстанут передо мной в ином свете. Тогда и выяснится, в чем их преимущества перед остальными. С такими мыслями я направился к двери, сопровождаемый грустным бронзовым взглядом волчицы: она-то знала, что меня ждет. Здание парламента внутри было похоже на театр. Места для публики оказались на галерке, в третьем ярусе.
— Тише — парламент работает! — строго сказал толстоплечий жандарм, затянутый, как в корсет, в новенькую форму. Я удивился, парламент явно не работал: из дверей, ведущих на галерку, доносился слитный шум голосов.
Свободных мест оказалось много. Пробираясь к первому ряду, я более внимательно оглядел публику: две костлявые дамы, похожие на мужчин, толстогрудый мужчина, похожий на даму, девица с чахоточными пятнами на скулах, какой-то молодой человек с черными усиками сутенера и пышным цветком в петлице голубого пиджака; подальше сидела группа людей в национальных крестьянских костюмах со значками свастики на белых рубахах, но свежевыбритые, молодые лица этих загримированных под крестьян «кузистов» светились городской сытостью и наглостью.
Добравшись наконец до барьера, я опустился на деревянную скамью с высокой и неудобной спинкой, глянул вниз и увидел такую картину. Круглый парламентский зал был заставлен креслами с пюпитрами. Зал был полон. Депутаты сидели, ходили между рядами, собирались группами, громко перекликались и переговаривались. Все напоминало театр перед началом спектакля, но, когда на трибуну взошел высокий старик с бабьим лицом и, позвонив в колокольчик, объявил, что заседание начинается, никто не обратил на это внимания: депутаты по-прежнему ходили по залу, оживленно переговаривались, смеялись. Председатель снова зазвонил и звонил на этот раз минуты три, не меньше, пока в зале не стало тише.
— Заседание открыто! — снова, уже в четвертый или пятый раз, повторил председатель и предоставил слово старичку с серо-седыми волосами и острой бородкой; на его благообразном лице выделялся нос — огромный горбатый семитический нос, на котором крепко сидели очки. Я подумал, что это, возможно, раввин, — кажется, в нынешнем составе палаты депутатов есть несколько представителей еврейской партии.
— Господа депутаты, вы все жиды! — сказал «раввин».
Может быть, я ослышался? У него был надтреснутый, дребезжащий голос, и он еще почему-то икал после каждого слова.
— Да, да, господа депутаты, — продолжал старичок, укоризненно качая головой. — Стыд и срам! Вы не румыны, вы жиды! Сегодня праздник, святой праздник исцеления господня, а вы, вместо того чтобы молиться в церкви, заседаете…
В зале раздались смешки. Председатель встал, позвонил в колокольчик и сказал:
— Господин депутат Куза может быть уверен, что мы не меньше его уважаем религиозные праздники. Однако, принимая во внимание то, что палата депутатов не может коллективно отправиться в церковь…
— Пусть служат здесь! — сказал старичок и громко икнул. — Я вот у себя в Яссах ни одной службы не пропускаю…
— Господин Куза, кажется, уже пропустил стаканчик по случаю праздника… — сказал депутат, сидевший в первом ряду.
— Ты помалкивай! Сам пьяница! — закричал Куза, и его огромный горбатый нос сразу побагровел.
— Инцидент исчерпан, — рявкнул председатель неожиданно громким и лающим голосом, — перехожу к повестке дня. Слово для сообщения имеет господин депутат Арсенте!
На трибуну поднялся очень высокий человек и по бумажке начал читать свое сообщение. После него сообщение сделал другой депутат. Потом третий — в золотом пенсне. Но в зале было шумно, депутаты разговаривали между собой — хлопали пюпитрами, куда-то уходили, приходили и не слушали ораторов. Между тем то, что говорили и первый, и второй, и третий, показалось мне горячечным бредом. Я старался не пропустить ни одного слова, но смысл выступлений был настолько диким, что все смешалось в моей голове.