Председатель читал приговор торопливо и небрежно: ему явно хотелось поскорей уйти домой.
— Корецкий Антон… гм… пять, то есть к пяти годам тюрьмы… Чернега Ион… три года… Гершков Яков — четыре года… Белецкая Татьяна — три года… гм… Антониу Ион — три… нет, один год…
Он произносил пять, три, два года тюрьмы таким вялым, скучающим тоном, словно отсчитывал медную монету. Но вот наконец он кончил; в последний раз метнув строгий взгляд на обвиняемых, отложил бумагу, на которой был написан приговор, и удовлетворенно потер руки с видом человека, закончившего работу. А в это время те, кому он прочел приговор и кто должен был бы быть потрясен и раздавлен полученным наказанием, те, у кого в эти мгновения должны были сжаться сердца и спутаться мысли от тоски, от холода, от удручающей перспективы тюремного заключения, ответили судьям самым неожиданным образом: за барьером раздались громкие возгласы:
— Долой классовую юстицию! Долой буржуазию!
Это было настолько неожиданно, что все в зале растерялись: и председатель, схватившийся вместо колокольчика за чугунное пресс-папье, и стражники, уже начавшие было после чтения приговора теснить осужденных к выходу. Но те, которые кричали, делали это самозабвенно и бесстрашно:
— Долой буржуазный суд! Да здравствует комсомол! Да здравствует Советский Союз!
Кто-то догадался распахнуть обе половинки двери позади барьера, и опомнившиеся стражники начали свирепо толкать осужденных к выходу. Их остановил крик председателя суда.
— Назад! Верните их назад! — кричал он, наклонившись и сжав кулаки так, словно сам хотел кинуться за барьер.
— Кто кричал? — тихо и раздельно спросил он, впиваясь глазами в осужденных, когда их снова загнали в огороженный закуток. — Кто кричал? — повторил он врастяжку. — Отвечайте: кто кричал? Иначе всем будет худо!
Из толпы осужденных выдвинулись двое: невысокий, с бледным морщинистым лицом, осужденный на самый большой срок, и старший из братьев Гершковых — на лице его даже теперь была простодушно-доверчивая улыбка.
— Почему вы кричали? — спросил председатель все еще тихо, и было видно, что он с большим трудом сдерживает бешенство.
— Это наш ответ на террор сигуранцы, — медленно и внятно произнес первый осужденный. — Это наш ответ на то, что нас лишили зашиты и права высказаться…
— Молчать! — заревел председатель, и губы его затряслись и посинели. — Вас приговаривают дополнительно к одному году тюрьмы каждого! Стража, уведите их! Я кончил! Конец!
И, схватив трясущимися руками лежащие на столе бумаги, он кинулся к двери, запахивая на ходу черную мантию, толстый, неуклюжий, похожий на огромную летучую мышь. За ним поспешили остальные: сухощавый старичок — второй член суда, прокурор с рысьим взглядом и еще какие-то судейские чиновники, все бледные, ошеломленные, потерянные…
«Не может быть, чтобы это был конец…» — думал я, выходя из здания суда и направляясь к прямой, пересекающей центр города аллее длинного бульвара. Город уже спал, таинственно чернели дома, деревья и зеленая изгородь бульвара. Неяркий свет уличных фонарей, обсыпанных ночными букашками, ложился на опавшие листья. Я шел по бульвару в каком-то грустно-восторженном состоянии. Я шел и думал о людях, которых я сегодня видел, об их судьбе. Я знал и чувствовал, что она становится отныне и моей судьбой, потому что я всегда буду на их стороне, всегда с ними…
…Не может быть, чтобы этим все кончилось для тех, кто с таким упорством, с таким мужеством отстаивал свою правоту перед этим толстым хамом, опьяненным сытостью и властью.
ВОЗВРАЩЕНИЕ В БУХАРЕСТ
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
НОЧЬ
ГЛАВА ПЕРВАЯ
…Ночью мы выехали из штаба фронта, который все еще стоял в районе Ясс, в то время как передовые части Красной Армии уже подходили к Бухаресту из Плоешти, и, так как нам нужно было за одну ночь покрыть четыреста километров, чтобы догнать их к утру, мы сидели в машине хмурые, озабоченные; только один майор был в веселом настроении и, раскачиваясь над узким ветровым стеклом нашего «доджа» «три четверти», бодро напевал: «С одесского кичмана бежали два уркана…» Ветер срывал с его губ озорной и вместе с тем печально-щемящий мотив, он тонул в реве мотора, в свисте покрышек, в грохоте бочек с двумя заправками, прикрепленных цепями к кузову, но как только автомобиль замедлял свой бег, снова слышен был монотонный голос, повторяющий без конца одни и те же навязчивые слова: «С одесского кичмана…»