Августовская ночь была темной и теплой. Мы неслись на полном газу в глубочайшей тишине земли, срезая повороты и не сбавляя хода даже на улицах деревень и в каменных переулках глухих провинциальных городов. В них не было ни единого огня, и они казались необитаемыми. Третий час неслись мы так по пустынным дорогам, и вокруг нас была спящая степь с печальными, погруженными в темноту селениями, мир немой и просторный, спокойный и равнодушный к бешеной гонке нашей автомашины, мир, из которого уже ушла война, а ее метки и зарубины надежно скрыты под покровом ночи. Но война была в нас, и мы чувствовали ее во всем: в плотной тьме, прорезаемой лишь светом автомобильных фар, в борющихся друг с другом душистых и тленных запахах степи, в развороченном, захламленном шоссе. Война была и в ярких дугах падающих звезд, и в беспокойном, веявшем со всех сторон ветре, и, как только дорога углубилась в лес, война подала свой голос: в глубокой просеке лесного пути раздались выстрелы. Машина резко затормозила, упираясь светлыми щупальцами фар в массивные стволы вековых сосен.
— Свет, — сдержанно сказал человек, сидевший рядом с водителем. Это был мой товарищ из политуправления фронта Игорь Кротов, и он отвечал за машину. Фары мгновенно потухли, и темные призраки сосен слились вместе. Снова застрекотали выстрелы — беспорядочные автоматные очереди где-то слева от дороги, в чаще огромного гулкого леса. Мы сидели в машине оцепеневшие, одеревенелые, и ночь была полна звуков шорохов, трудно определимых шумов.
— Ну? — сказал Кротов. — Кажется, стреляют? — Голос его был приятно насмешлив, как всегда.
— Да, стреляют, — серьезно подтвердил кто-то из сидевших на железной лавке по левому борту нашего «доджа». Я узнал Пашу Фрумкина.
— Вот этого-то нам как раз и не хватало, — сказал Кротов.
— Да, — с готовностью подтвердил Паша, но вдруг опомнился и спросил: — Как? Что? Почему не хватало?
Паша Фрумкин был фотокорреспондентом и понимал все буквально. Обычно его замечания вызывали смех, но теперь никто не обратил на него внимания. Автомобиль с невыключенным мотором продолжал урчать и вздрагивать, пахло душистым воздухом ночного леса, и где-то рядом, в кустах, мирно, щелкал соловей. Когда стрельба утихла, небо озарилось внезапной вспышкой, и яркие зеленые лепестки посыпались на выступившие из темноты голые, верхушки деревьев. Я вспомнил предупреждение оперативного уполномоченного штаба: в этих лесах еще мечутся разбитые, растрепанные остатки немецких частей, пытающихся уйти за Карпаты.
— Ну как, товарищи? — спросил Кротов, ни к кому не обращаясь и не поворачивая головы.
— Едем дальше, — сказал майор, тот самый, который напевал всю дорогу.
— А если попадем в историю?
— Мы не попадем в историю. Нам нужно к утру попасть в Бухарест.
Майор этот был самым пожилым из всех военных корреспондентов, попросившихся в нашу машину, — корреспондентские «виллисы» плелись еще где-то в Молдавии или торчали в автобатах со сломанными задними мостами и непереключающимися скоростями. Я вспомнил, как он усаживался рядом с Кротовым на широком переднем сиденье нашего «доджа», маленький и неуклюжий, в слишком широкой гимнастерке, подпоясанной ремнем, под которым круглился живот, и в слишком тесной пилотке, покрывающей только половину его крупной, стриженой, уже седеющей головы. Тогда он показался мне смешным.
— Мы не попадем в историю, — повторил он. — Мы должны попасть к утру в Бухарест.
«Вот какой он, этот майор», — подумал я. Теперь он мне совсем не казался смешным.
— Ладно, поехали, — сказал Кротов.
Машина сразу тронулась с места и с потушенными фарами медленно двинулась вдоль тесного строя деревьев. Вскоре водитель прибавил газ, но света больше не зажигал. Когда глаза стали привыкать к темноте, дорога сузилась и над нами повисло что-то темное, рваное, как космы сказочных лесных чудовищ. Небо с тусклыми звездами, мерцающими среди жидких облаков, исчезло, и нас окружала теперь плотная, как бы подземная тьма. Она укрывала нас, но она же могла нас подвести: за каждым еле различимым пнем мог притаиться враг. Я не знаю, что думали другие, когда мы так двигались по лесу и слушали, не раздастся ли выстрел из чащи, но я старался ни о чем не думать, и это мне не удавалось, мысли мои перескакивали с предмета на предмет, и я сидел затаив дыхание и готов был молиться богу, в которого никогда не верил: «Помоги нам! С нами ничего не должно случиться этой ночью! Мы должны попасть в Бухарест!»