— Да, — сказал я, не глядя ей в глаза и стараясь подавить дрожь в голосе. — Да, конечно, я тоже люблю музыку. Я очень люблю музыку. Да.
— Вам нравится Шопен? Я люблю его фортепьянные пьесы, вальсы, мазурки.
Ну конечно же мне нравится Шопен, его фортепьянные пьесы, мазурки и все прочее. Потом она сказала, что музыка Шопена совсем не кажется ей камерной — она где-то читала, что композитор был участником польского освободительного движения. А что я думаю о Шопене?
— Шопен… — сказал я, вбирая воздух в легкие, как перед прыжком в воду, — Шопен великий композитор, в музыке которого звучат социальные потрясения эпохи…
Она слушала меня, красивая и внимательная, и я уже не мог остановиться и ринулся в пропасть, забыв о всякой осторожности.
— Шопен, — сказал я, повышая голос, — Шопен — это сама революция, это освежающая буря национально-освободительной борьбы, это…
Тут произошло одно событие, которое сразу лишило меня дара речи: я увидел Неллу. Непонятно, откуда он появился, словно из-под земли вырос, но это был он, и смотрел он на меня с таким выражением, как будто я уже умер. К тому же рядом с Неллу каким-то образом оказался Марин Попа, который не стал дожидаться, пока я закончу свою тираду о Шопене, подошел к моей девушке и положил ей руку на плечо.
Я похолодел… Этот Попа был неприлично красив: продолговатое лицо, черные волосы и густые сросшиеся брови, глаза стальные, неподвижные, подбородок энергичный, раздвоенный. Мне и в голову не приходило, что он знаком с девушкой в зеленом платье, да еще так близко знаком, черт возьми, что позволяет себе запросто опустить ей руку на плечо и сказать, что давно разыскивает ее, чтобы рассказать ей одну интересную историю.
Я не стал, конечно, дожидаться, пока он начнет рассказывать свою проклятую интересную историю, вскочил на ноги и направился к Неллу. Мне теперь все было безразлично… Сначала Неллу заявил, что и разговаривать со мной не желает, после чего он трещал без умолку двадцать минут и сказал, что все погибло: массовка, студенческое движение и мировая революция… О, она не начнется еще сто лет, и все из-за меня. Я сказал, что напрасно он ко мне пристает: я присел на пять минут отдохнуть. «Ну что тут плохого, если мы поговорили о Шопене?» — «А почему я никогда не говорю о Шопене?» — спросил Неллу.
После этого я остерегался даже близко подходить к девушке в зеленом платье, носился как угорелый по лесу, выполняя все поручения Неллу, и случайно стал свидетелем того, как Виктор с самым деловитым видом приставал к рыжей коротышке Тамаре. «Убери руки, — сказала она, — или ты уже окончательно порвал с Сандой? Правда?» Виктор сказал: «Нет, неправда, но все это неважно — мы ведь только один раз молоды и вообще…» В двадцати шагах от Виктора и Тамары под опаленным грозой деревцом сидели Флориан с Сандой. Он пытался ее обнять, но Санда его оттолкнула и грозно спросила, что все это значит — почему он вдруг полез к ней целоваться? Флориан страшно сконфузился и начал лопотать, что ему бы хотелось испытать все фазы любви, поцелуй — это всего-навсего первая фаза, но если ей приятно целоваться только с Виктором, он больше не будет приставать, пусть она его извинит. Санда истерически рассмеялась: вот еще глупости — она может целоваться с любым товарищем, подумаешь, какая важность, ей просто теперь не хочется. Флориан сказал, что она говорит странные вещи, она ведь сознательная девушка, член МОПРа и все такое. «Господи, конечно, я сознательная, приходи ко мне вечером. В конце концов, Виктор товарищ и ты товарищ, — может быть, мне и с тобой захочется целоваться», — сказала она и разревелась.
После этого я уж совсем не знал, что думать. Кажется, прав Виктор — все это сплошное мещанство, самообман и вообще. Возможно, что прав и Неллу — лучше совсем не знаться с девушками, если ты намерен вести разумную жизнь и заниматься стоящим делом.