Нас было человек десять тех, кто готовились выступить на массовке, и, пока все остальные продолжали веселиться в лесу, мы нашли уединенную лужайку, где стояло несколько искривленных берез с ободранной корой, расселись как попало и занялись сходкой. В последнюю минуту на поляне появился человек в пальто и теплой шапке. Я остолбенел, узнав больного из двадцать второй комнаты. Этот парень, который был смертельно болен, притащился сюда. Этот парень, который еле стоял на ногах, смотрел на нас смущенный, но все же веселый и довольный. «Я почти здоров, — сказал он, — доктор разрешил мне посидеть в садике, но в лесу ведь полезнее, чем в садике». — «А какая у тебя температура, Ботя?» — спросил Раду. «Почти нормальная — тридцать семь и шесть. Утром, правда, снова показалась кровь, а в общем я почти здоров».
Нашу летучку открыл Раду. Он вел ее строго и деловито, но в его маленьких блестящих глазках затаилось веселье. Впервые в жизни заседали мы не в какой-нибудь тесной, плохо освещенной комнатушке, где надо прислушиваться к каждому тревожному шороху за стеной. Здесь, на лесной поляне, было столько простора, света, столько безобидных и радостных звуков, что мы забыли о тревоге, говорили во весь голос, аплодировали и хохотали, пока над нашими головами неожиданно что-то не зашумело и не затрещало. Все подняли головы и услышали, как в верхушках деревьев раздалось громкое и гулкое «Ку-ку!». «Это кукушка, кукушка!» — закричали все. «Чего она хочет?» — спросил Неллу. «Она отсчитывает, сколько нам осталось жить», — сказал Раду. «О, это типично мещанское суеверие», — сказал Неллу и приготовился разъяснить нам вред суеверий, но тут на поляне неожиданно появился Старик. Он шел к нам и, услыхав кукушку, остановился, поднял голову, и у него сразу сделалось какое-то бессмысленно счастливое лицо.
Настоящее имя Старика было Леон, а так как он вел партийную работу не только среди студентов, но и у текстильщиков, металлистов, железнодорожников, у него были еще и другие партийные клички и другие имена. К нам Старик приходил от подпольного горкома партии, и, когда он участвовал в заседаниях комитета революционных студентов Бухареста, который назывался «студенческий ресорт», он был такой же, как мы все, и студенческие нужды были и его собственными нуждами. Иногда он приходил к нам в общежитие, обедал в студенческой столовке и даже оставался ночевать, и тогда каждый из нас охотно делил с ним свою койку; а когда он узнавал, что у кого-нибудь из нас нет денег на обед, то охотно отдавал половину своего обеда. Он был такой же, как мы все, наши нужды были и его нуждами, но, в отличие от многих из нас, он никогда не унывал, любил шутить и смеяться, любил Начинать любую записку с обращения: «Уважаемый сэр и дорогой министр!» — и, прощаясь, пожимать всем руку и говорить: «Будь здоров, комиссар Петров!» Все это нам очень нравилось, и мы тоже обращались к нему в стиле английского парламента, поверяли ему свои личные тайны и просили совета во всех своих делах. Мы верили каждому его слову больше, чем самим себе, верили в ум, честность и бескорыстие профессионального революционера, верили опыту Старика, которому было от роду двадцать пять лет. Из них пять он провел в тюрьме…
Когда Неллу увидел, что Старик с удовольствием слушает кукушку, он тоже принялся считать вместе со всеми года, которые она нам пророчила: «Ку-ку!.. Ку-ку!..» Потом Раду обратился к кукушке с просьбой прокуковать еще раз ровно через час, чтобы мы не затянули летучку, и принялся докладывать план предстоящей массовки.
Она была задумана как дискуссия о Советском Союзе — каждый выступающий должен рассказать, как относится к первому пролетарскому государству какой-нибудь класс или политическая партия. И это будет уже не только дискуссия, но и замечательная игра, в которой каждый оратор должен стараться сыграть как можно лучше свою роль.
— Кто выступает от рабочих? — спросил Старик.
— Рабочий у нас настоящий, — сказал Раду и показал на Станку, который учился на юридическом и одновременно работал в гараже.
— А кто будет капиталистом?
— И капиталист у нас настоящий, — сказал Раду и с такой гордостью указал на Пауля, высоченного светловолосого и светлоглазого парня в оленьих шортах, как будто только благодаря ему тот был сыном богатого дельца из Ботошань. Все знали, что еще года два тому назад Пауль был далек от нас. Случилось так, что его близкие друзья, приехавшие с ним вместе в Бухарест учиться, понемногу втянулись в движение, и добродушному наследнику ботошанского дельца, который больше всего на свете любил дружное, веселое общество, ничего не оставалось, как объявить себя «сочувствующим», чтобы не расстраивать компанию. Его долго не принимали всерьез, а в конце концов действительно втянули «за компанию» в работу, от которой пришел бы в неописуемый ужас папаша-капиталист. Пауль был очень славный парень, очень красивый и очень робкий и скромный, он был убежден, что все умнее его. Чувствуя себя в центре внимания, он теперь выпрямился, подтянул свой новенький ремень и сказал: «Братцы, я согласен». Он всегда говорил «братцы» и всегда соглашался.