Я сразу не спешил в первые ряды, пытаясь понять, в чем собственно сыр-бор.
Баба Галя стояла лицом к остальным и, уперев руки в бока, пыталась навести порядок:
— Да говорю же вам, нормальные люди! Я с ними общаюсь каждый день, никто меня пальцем не тронул! Антон Игоревич вежливый, обходительный, здоровается всегда! Михалыч, ты хоть вспомни, когда тебе в последний раз аристократ здоровья пожелал?
— А нам почём знать, кто там здоровается, а кто нет! — гаркнул кряжистый мужик лет пятидесяти в кепке. — Сперва стреляли! А теперь вот! Полюбуйся!
Он сунул ей под нос тот самый мятый листок.
— И мне подкинули! — крикнула из толпы полная женщина с корзиной. — Утром нашла у калитки!
— И нам!
— Да у всех! Эта белиберда есть!
Кряжыстый раздраженно дернул машкой и шагнул ближе к бабе Гале:
— Ты чего вообще за них заступаешься, Галька⁈ Заодно с ними, что ли⁈ Против своих пошла⁈
Баба Галя аж опешила от такой наглости.
В этот момент мимо меня прошел Петрович. Дед поздоровался молчаливым кивком и прошёл дальше, пальцы под ремень. В зубах он держал травинку.
Он встал рядом с бабой Галей. Огляделся неспешно и негромко, но так, чтобы услышали все, произнёс:
— Ты на Галину-то не гони, мужик. Если бы люди его благородия Антона Игоревича были не нормальные, а психи какие, ты бы не приперся сюда с толпой, чтобы барагозить перед вооруженными бойцами. Никто бы из вас не приперся — все б зассали.
Тот, кого звали Михалычем, открыл было рот.
— Э-э-э… — начала было он.
— Вот тебе и «э», — подытожил Петрович и, выплюнув травинку, кивнул на листок в руке мужика. — А ну-ка, дай сюда гляну.
Михалыч тут же протянул мятую бумажку, и только после этого мотнул головой, будто пытаясь стряхнуть наваждение.
Но против ничего не сказал. А Петрович, расправя листок, щурясь уставился на мелкий текст.
— Антон Игоревич, — обернулся он. — Интересное пишут.
Он подошел ко мне и протянул лист.
Бумага была дешёвая, текст отпечатан небрежно, но смысл передавал вполне чётко: «Жители района Чёртова Лапа! В связи с предстоящей сменой землевладельца вам надлежит освободить занимаемые участки в течение тридцати дней. За неповиновение предусмотрено принудительное выселение». Ни подписи, ни печати, ни даже названия конторы, от которой якобы исходило уведомление.
— Нам такие подкинули на каждый двор! — вновь подала голос полная женщина. — Считай под каждую дверь! Ночью, видать!
— Значит, ночью по вашим калиткам кто-то шастал и бумажки раскладывал, — спокойно произнёс я, оглядев толпу. — А вы вместо того, чтобы задуматься, побежали к нам. Кто конкретно вам эти листки принёс?
Толпа загудела, но уже не так уверенно.
— А мы откуда знаем! — выкрикнул тощий парень в засаленной телогрейке. — Может, вы и подкинули! Вы тут новые…
— Если бы мы хотели вас выгнать… — Я позволил себе лёгкую усмешку. — Стали бы мы предупреждать бумажками?
Баба Галя воспользовалась паузой:
— Вот! Я же говорила! Думайте хоть иногда, соседушки сраные!
— Так-то оно так, — неуверенно протянул Михалыч. — Но мы тут годами живём! Империи ренту платим исправно. А теперь вдруг выселять? Куда нам? Да и как мы все это оставим!
Он обвёл рукой заборы и крыши Чёртовой Лапы с такой гордостью, будто представлял публике императорский дворец.
— Вот тут у нас всё! — подхватила полная женщина. — Огороды, курятники! У Степаныча вон корова! Куда ему с коровой⁈
Из задних рядов выдвинулся сутулый дед. Видимо, тот самый Степаныч. Он промолчал, но по его лицу было видно, что судьба коровы волнует его сильнее мировых катаклизмов.
А затем по лицам деревенских мужиков я понял, что позади меня происходит что-то великолепное. Некоторые из них даже рты пооткрывали, глядя мне за спину.
Я уже знал, кто там, но всё же тоже решил обернуться.
Используя неведомую мне чисто женскую магию, Мирослава, несмотря на ранее утро и недолгий сон, умудрилась привести себя в порядок и сейчас сияла, озаряя дыру под названием «Чертова Лапа» своим великолепием. Волосы были собраны в простой хвост, лицо умыто, а мужская рубашка, подпоясанная ремнём и закатанная по рукавам, смотрелась на ней так, будто была специально сшита под девушку на заказ.
И откуда рубашку взяла?
Стоп! Так это ж моя!
А штаны под ней?.. А это, походу, спортивки Игоши. Петрович ему как-то купил сразу три пары. Эти явно новые и неношеные.
Мираслава грациозно остановилась рядом со мной, обвела взглядом собравшихся и ровным тоном произнесла: