Кошка муркнула и попыталась ткнуться мордой Мирославе в жилет. Не получилось — девушка выудила из кармана платок и принялась вытирать перемазанную кошкину морду.
— Мара? — уточнил я, глядя на эту картину.
— Ну а как ещё? — Мира подняла на меня взгляд и, увидев мою усмешку, нахмурилась. — ЗаМАРАлась тут вся. И ест всякую дрянь. Мара и есть.
Получившая имя кошка зевнула и свесила лапу с Мириной руки, всем своим видом показывая, что ей абсолютно безразлично, как её назовут, лишь бы кормили и не бросали.
— Она ела ошмётки плетевика, — заметил я. — Скверна там выжжена, но…
— Но лучше бы нормальной еды дать, — закончил за меня Петрович.
— Слышала, негодница? — строго посмотрела на неё Мира. — Больше никакой помойки. У нас Михаил Петрович есть, в конце концов. Уж он-то сможет тебя прокормить!
— Это уж всенепременно, — подтвердил Петрович. — Молоко найдём, рыбку какую-нибудь… Пущай мышей дома ловит.
— У нас есть мыши? — напряглась Мира.
— Рух всех переловил, — пожал я плечами и покосился на кошку. — Но в деревне-то уж всяко найдутся.
— Хм…— Мира посмотрела на меня, хлопнула ресничками и, мило улыбнувшись, спросила: — Антон, мы же правда возьмём её с собой?
Мара после этих слов хрипловато мяукнула и сильнее прижалась к Мирославе. Кажется, выбор они двое сделали обоюдный.
— Возьмём, — согласился я. — Грузимся.
Гвардейцы расселись по местам. Лапа забрался в кузов последним, с натугой закинув за собой тяжёлую коробку с трофейной шкурой плетевика. Мира заняла привычное место рядом со мной, держа на коленях замотанную в кусок брезента кошку.
Мара сунула нос в складку ткани и затихла.
— Ну, — Петрович включил двигатель и, вывернув руль, посмотрел в зеркало заднего вида. — Кто проголодался, значит, того я утешу.
— Все проголодались, — через открытый люк буркнул Лапа из кузова. — Мы ж, считай, весь день на вылазке…
— Тем лучше! — воодушевился старик. — Мы с Галиной сегодня утром столько всего настряпали, что за три дня не съедите.
— Уверен? — оживился Лапа.
— Ну, — замялся старик. — Вы-то, может, и съедите, после такого денька непростого. Но еды у нас навалом! Просто навалом!
Он вырулил с пустыря на грунтовку, и машина начала набирать скорость. «Егерь» покачивался на ухабах, Мара недовольно заворочалась у Миры на коленях, но тут же успокоилась, когда девушка почесала её за ухом.
— Значит так, — продолжал Петрович, обращаясь ко всем и ни к кому конкретно. Руль он держал одной рукой, а второй оживлённо жестикулировал, будто дирижировал оркестром. — С утра мы бульон поставили на говяжьих косточках, с луком, морковкой и сельдереем. Галина добавила пучок петрушки и два лавровых листа, а третий я выкинул, потому что лавровых листов больше двух на кастрюлю класть нельзя. Класть. Нельзя! — он погрозил кому-то невидимому пальцем. — Иначе горчить будет, а горький бульон это не бульон, а порча хорошего мяса.
— Бульон, значит, — отметил Клин ровно в тот момент, когда его желудок неприлично громко заурчал.
— Не просто бульон! — старик победно вскинул подбородок. — На этом бульоне уже стоят щи. Галина капусту шинковала, я картошку чистил. Она говорит: картошку мельче нарежь. А я говорю: Галина, ты мне, пожалуйста, не указывай, я картошку резал ещё когда ваш Мишка в глине лежал. Ну она обиделась, конечно, и полчаса не разговаривала со мной. Зато потом попробовала и сказала, что я был прав. Чего, впрочем, и стоило ожидать.
Мирослава рядом со мной тихо фыркнула, сдерживая смех. Петрович ненадолго замолчал, вписываясь в поворот, и продолжил с прежним энтузиазмом:
— Помимо щей, Галина напекла пирогов. С капустой, разумеется, куда без неё. С картошкой и грибами. Грибы, между прочим, её собственной засолки. Из леса за Чёртовой Лапой, белые. Я сперва не поверил, говорю: Галина, откуда ж тут белые? А она говорит: ты, Михайло, в грибах ни лешего не смыслишь, вот и молчи. Ну, тут я с ней, пожалуй, согласился. В грибах я действительно так себе.
— А мясо есть? — с надеждой спросил Лапа.
— Мясо есть! — торжествующе объявил Петрович. — Мясо по-флотски, четыре казана. Это уже моя работа. Говядина такая мягкая, что вилкой разваливается. И подлива… подлива, ребятки, густая, ароматная. Хлебом макать будете так, что хлеба не останется.
Игоша на переднем сиденье сглотнул. Причём так громко, что все услышали. Лапа в кузове тоже прочистил горло и с усилием произнёс:
— Михаил Петрович, вот вы зачем это делаете? Нам ж ещё полчаса ехать. А у меня с утра были только каша и бутерброд.
— Терпи, солдат, — ухмыльнулся старик. — Кстати, ещё же у нас каша гречневая с маслом, огурцы малосольные от Степанычевой жены, зелень с грядки и штрудель яблочный. Штрудель, правда, Игошкин рецепт. И откуда только ты знаешь такой, парень? — Но даже не дав Игоше ответить, Петрович продолжил: — Я сперва засомневался, потому что тесто там вытягивать надо чуть ли не до прозрачности. Думал, ерунда какая-то. А получилось знаете как? Хрустит снаружи, внутри яблоко с корицей и изюмом тает, а если со сметаной подать… — Петрович причмокнул и покачал головой. — Галина попробовала и спросила: это что за немецкая кухня? А я говорю: какая разница, Галина, немецкая или китайская, если вкусно. Правда, Игоша?