Фургоны заехали один за другим, и из них начали выбираться люди. Оглядывались по сторонам, перегружали сумки, чемоданы с ободранными углами. Детей передавали с рук на руки сонными, и они даже не просыпались. Немолодая женщина прижимала к груди горшок с геранью и никому его не доверяла.
Родион выпрыгнул из первого фургона и едва ли не быстрее всех принялся за разгрузку, направляя других мужчин. Голоса он не повышал, но его слушались.
Мирослава стояла у ворот с блокнотом и распределяла семьи по адресам, дежурные с фонарями разводили прибывших.
Кто-то из женщин, разглядев меня под светом фонарей, начал кланяться. Я жестом остановил её и указал на ближайший фонарь: там расселение, там сейчас самые главные люди.
— Остальные позже приедут, ваше благородие, — доложил Родион, поравнявшись со мной. — Кто на сменах, плюс доработают и прибудут. А кому-то несколько дней надо, чтобы собраться.
— Устраивайтесь, — ответил я. — Обсудим всё утром. Время утреннего сбора вам обозначили?
— В семь тридцать, ваше благородие, как штыки, — кивнул Родион.
Меня уже знатно клонило в сон — остаточный след Открытой Чаши никуда не делся. Первичное восстановление я вчера прошёл и даже отоспался, но по прошествии дня каналы Силы снова непроизвольно подрагивали.
Комната моя всё ещё была занята Браунштейнами. В господском доме, к слову, светилось одно окно, и по силуэтам угадывалось, что супруги до сих пор сидят над какими-то бумагами. Постельный режим в этой семье понимали своеобразно.
Зато у казармы стоял новенький модульный дом, в который завтра переедет оборудование Данилова.
Я забрал свою раскладушку с одеялом и отправился обживать будущую лабораторию.
Я лёг и уснул раньше, чем успел додумать мысль о завтрашнем переезде Свята.
Сознание моё мчалось сквозь бездонные пучины небытия, пока не ухватилось за странный огонь — то ли бесцветный, то ли мерцающий неестественными, чуждыми оттенками.
Я не видел, но остро ощущал под рёбрами слева Знак. Его линии словно дышали первородной Силой — очень древней, скопившейся задолго до моего рождения. Знак говорил просто: я свой, я дома, а за моей спиной — все, кто носит такой же символ.
Но линии одна за другой угасали, и на месте каждой потухшей оставалась гниль. Знак впитывал её, тускнея всё сильнее.
Затем я увидел всплеск пространства — он напоминал порталы иномирных тварей, через которые те лезли в наш мир в эпоху Предтеч. Всплеск резко сомкнулся и исчез, а следом на небе вспыхнули звёзды. И эти звёзды я знал до единой — каждую без исключения.
Внутри меня стало пусто… Знак под рёбрами больше не испускал ни тепла, ни Силы — одна лишь боль и печаль от погасших линий.
Вся мощь некогда великого Знака сжалась в одну точку!
Да и та погасла.
А потом точка мигнула, упала на асфальт, покатилась и выросла в гигантский боровик.
Из линий Знака полезли грибы. Между рядами уже прохаживался Петрович с ружьём и требовал у грибов документы.
— Без бумаг не приму! — строго говорил он. — Знаю я вас, в Иркутске насмотрелся!
Мимо, покачиваясь, проплыл гигантский Генерал. Свесив ноги, на его панцире восседал Лапа в бумажной короне и ел шаурму.
— В салоне не есть, — строго сказал он сам себе, дожевал и достал вторую.
Генерал по дороге меланхолично сжевал два гриба.
— Ты же сухопутная черепаха! — заявила ему невесть откуда появившаяся Машенька.
Генерал вспомнил об этом, и утонул вместе с Лапой.
Небо вдруг разошлось раскатом молнии. Из прокола пространства торжественно вылетела цапля-швея с белым перевязанном лентой, свёртком, в каких носят младенцев.
Птица вручила его мне и низко поклонилась.
В свёртке лежал мини-Браунштейн. Но он был взрослый, в очках и пиджаке.
Сбоку возник Цицерон с ведомостью и поставил на свёрток штамп «Учтено». Цапля потребовала расписку о вручении и, получив её, упорхнула в небо.
Потом пространство разъехалось, и я оказался в белом музейном зале. Посреди зала на постаменте стояло полотно с какой-то сложной картиной. Табличка внизу гласила: «Холст, масло. Автор картины: голем Михаил». Публика рукоплескала. Сам Мишка стоял рядом со своим творением, придерживал шляпу и изящно кланялся.
И сквозь всё это — сквозь одобрительный гул зрителей в музее, цаплю с Браунштейном и бульканье Генерала, пытающегося всплыть…
Сквозь весь этот хоровод тщеславия я слышал молодой женский голос.
Он звал меня, но я не мог его запомнить или опознать. Хотя изо всех сил старался, и…
Свет начал гаснуть.
Я через силу обернулся на голос и почти расслышал имя, но…
Открыл глаза и увидел потолок модульного дома.