— Неужто, до темна, и дома! — Никитична прямо всплеснула руками. — Ну иди-иди, я тут закончу и приду. На плите картошка жареная, разогрей. Или меня дождись. Я скоро, — Никитична заглянула за плечо Вани. — А чего ваши товарки-сотоварищи уставились-то, как в театре? — Ваня и Лена обернулись. Вся их компашка, видимо, до этого момента пристально наблюдавшая за немой сценой, резко отвела взгляды: кто теперь смотрел себе под ноги, кто пялился в небо. Игорек, скорее всего, хотел сделать вид, что ведет увлеченный диалог, но вышло что с пустотой. Выглядело, это, конечно, комично.
— Тааак, ну-ка, колитесь. Что у вас там случилось? — от Никитичны было ничего не утаить.
— Да ба, ничего. Купались, загорали, костер жгли…
— Ваня, — угрожающе. — Матери ведь позвоню!
— Это все я! Я проспорила, что смогу переплыть речку! Ваня меня потом вылавливал на плоту, — последнее было сказано уже шепотом.
Баба Маша в ужасе заохала, Никитична начала отчитывать. На речку ребят, конечно, уже без взрослых не пускали до самого конца каникул. Баба Маша придумала наказание внучке в виде прополки и полива грядок, но в остальном все шло своим чередом: «рыцари» совершали подвиги (половину из которых навоображали сами), черемуха спела, дед ворчал и щелкал выключателем. И все еще было лето.